Я невольно сделала еще несколько шагов назад, сама того не замечая, и при этом не отводила взгляд от машины, которая резко остановилась, отчего раздался противный скрип шин, а вся дорожная пыль на миг заволокла авто. Однако даже она не помешала мне увидеть, как открылась дверь, выпуская из кожаного салона одетого, впрочем, как всегда, с иголочки мужчину.
Очень знакомого мужчину…
Бежать не имело смысла — Воскресенский поймает. Хотя я и движения сейчас не могла сделать: ноги будто намертво приросли к земле и заледенели. Оставалось только смотреть, как он плавно, шаг за шагом, приближается ко мне.
Нет, не хочу! Как же сильно, именно в этот момент, я не хотела его видеть. У меня просто нет сил сопротивляться и ему. Я смертельно устала.
— Нет… — то ли простонала, то ли прошептала я.
— Ты в порядке? — словно бы и не услышал мое слово, начал Дмитрий. Сухо, безэмоционально, разглядывая меня так, как… как дети смотрят на игрушку, которую потеряли, но нашли через год под диваном, анализируя на предмет поломок.
— Нет, нет, нет, — я покачала головой. Я не в порядке. У меня внутри все же что-то сломалось с громким, оглушающим только меня, треском.
— Где болит? Что случилось, черт побери?! — с него слетела маска холодного равнодушия, открывая его истинное состояние. Мужчина был зол. Нет, даже в ярости. — И какого… что ты делаешь одна посреди дороги?!
Воскресенский схватил одной рукой за кисть, чтобы не убежала, а другой принялся лихорадочно меня исследовать. Совершенно зря: вряд ли можно наощупь найти раны, которые находятся на сердце.
— Вика, твою мать, не молчи! — рыкнул он.
Кажется, я дошла до предела, потому что в следующую секунду меня поглотила тьма. И я бы точно упала, если бы он меня не удерживал.
Я лежала на чем-то очень мягком. А еще мне было невыносимо жарко. Такое ощущение, что на мне либо пуховик, либо меня укутали сразу в десять пледов и…
Я резко открыла глаза, но тут же зажмурилась.
Спальня Воскресенского. И пуховик с пледом — его объятия.
Черт!
Превозмогая головную боль, вытащила сначала одну ногу из-под одеяла и захвата Димы, а затем и вторую, чтобы потом выбраться самой. Не получилось. Мужчина спал слишком чутко, потому легко проснулся и моментально сел. Воспользовавшись этим, я поднялась и… снова забралась под одеяло. В нижнем белье разгуливать по дому мне совершенно не хотелось.
— Вика? Ты в порядке? — хриплым после сна голосом спросил Воскресенский.
— Где моя одежда? — перебила его я.
— Вика, нам надо поговорить, — как-то устало произнес он, потерев переносицу.
Мне же хотелось одного: смыть с себя вчерашний день и оказаться подальше от него. Ото всех.
— Где моя одежда? — терпеливо повторила, сминая пальцами наволочку.
— Послушай…
И я просто не выдержала! Я просто уже не могла молчать и держать все в себе. Вскочила, наплевав на наготу, и с усмешкой поинтересовалась:
— Что послушать? Очередное обещание сдать меня полиции и засудить? Да пожалуйста! Я могу сама хоть сейчас позвонить.
Воскресенский сжал челюсти, отчего заострились скулы, и промолчал. А я молчать уже не собиралась. Не могла. Не сегодня. И уже не в этой жизни.
— Что еще мне послушать? Ты только скажи, я за время нашего знакомства отлично научилась слушать. И раздеваться, — последнее слово обожгло язык горечью.
— Во-первых, раздеваться ты так и не научилась, Вика, — зло произнёс Воскресенский, сдавив ладонью собственное колено. — Во-вторых, нам действительно есть, что обсудить. Тебе нужно успокоиться.
— Успокоиться? Мне надо успокоиться?! Об этом легко говорить, да. Но не тебя обманывали больше двадцати лет, не тебя заставили подписать чертовы контракты и не тебя… Не тобой воспользовались как… как вещью, — я судорожно вздохнула ставший вязким воздух и выдохнула, чтобы удержать слезы. — Если это все отбросить, то мне действительно стоит успокоиться.
Из всего мною сказанного он вычленил только одно, о чём и спросил с таким видом, будто собирался расколоть весь мир надвое.
— Ты знаешь про родителей… Откуда? — и не было в голосе уже ни усталости, ни злости, а во взгляде застыл лёд.
Но он так легко меняет маски, что не имеет смысла пытаться его разгадать. Зачем? Лжи в моей жизни и так достаточно.
— О, и ты уже в курсе? Оттуда же, откуда узнала, что Леша Калинин такой же жестоко обманутый, как и я. Он настоящий сын моих родителей. Точнее, тех людей, что меня вырастили. — Я не выдержала и сдернула с постели одеяло, чтобы укрыться. А затем… Затем решилась спросить: — Зачем я тебе? Какой твой следующий ход?
Воскресенский протянул руку, и взял меня за запястье.
— Послушай меня внимательно, мышка, — заглянул в мои глаза и достаточно спокойно продолжил: — Всё, что связано с тобой и твоими родителями, оно не касается нас лично.
— Нас лично? — прошипела я, пытаясь вырваться. У меня было такое ощущение, что его пальцы оставляют обжигающий след на запястье, печать собственности, чтобы затем отравой проникнуть мне под кожу. — Интересно ты заговорил! И отпусти!
