Именно в этой комнате отец и сын давали полную волю своей исключительной страсти. Между собой они говорили на языке, ключ к которому был только у них. Великие люди Третьей Республики, писатели и художники, приезжая к Эсклавье, обнаруживали, что их окрестили дурацкими прозвищами. Иногда, на потеху сыну, профессор разносил одного из них в пух и прах, и вскоре их нелепость, тщеславие и ложь усеивали ковер. Филипп взял книгу. «О браке» Леона Блюма[98]. Шумиха, которую она вызвала при публикации, теперь казалась смехотворной. Он вспомнил Леона Блюма.
Это было в 1936 году, ему было тринадцать лет. Этьен Эсклавье с его длинными серебристыми локонами, развевающимися на каждом шагу, держа его за руку прошёл от площади Нации до Бастилии, чтобы познакомить с этим Народным фронтом, который сам частично и создал.
Прикосновения Леона Блюма были нежны, он погладил маленького Филиппа по волосам, а толстый Жуо[99] так крепко прижал его к своей «требухе», что он заплакал.
Именно в этой комнате, через эту самую дверь, появился Ойген Йохим Ратс.
Филипп отчётливо помнил это. Как и он сам сейчас, тот положил руку на спинку этого кресла и, как и он, носил капитанские знаки отличия, но в большой гостиной было очень холодно.
Поражение, как чёрная вуаль, опустилось на Париж. Пришла оккупация, и на улице де лʼЮниверсите наступили тяжёлые времена, где все, в конце концов, были слишком хорошо воспитаны, чтобы заниматься деятельностью на чёрном рынке.
Парижем правили немцы, а жителями Парижа — торговцы с чёрного рынка, кустари, молочники, бакалейщики и мясники.
Этьен Эсклавье нашёл себе укрытие в великолепной изоляции, куда взял с собой сына. Убедить его было легко, указав на действующую тогда мораль, что сейчас не время компрометировать себя. Каждый день он усыплял его тем снотворным, которое называл «отстранённостью».
Хотя в глазах оккупационных сил профессор Эсклавье вызывал подозрения, его слава была такова, что он сохранил кафедру в Сорбонне. Студенты стекались на его лекции по истории, как будто надеялись, что смогут раскрыть секретное послание, которое скажет им, что они должны сражаться и умереть.
Но профессор ничего не говорил им, и студенты пытались отыскать какой-то тайный смысл в каждом его слове.
Немецкий офицер прибыл поздно вечером. Он был высок, строен, носил Железный крест и безупречно говорил по-французски.
Этьен Эсклавье, очень бледный, встретил его стоя, и когда Филипп вложил свою руку в ладонь отца, он почувствовал, как она дрожит, точно у старика. Он понятия не имел, что его отец может так быстро постареть и до такой степени потерять самообладание.
— Не волнуйтесь, — сказал немец, — я пришёл не для того, чтобы арестовать вас. Я — Ойген Йохим Ратс, был вашим учеником в Сорбонне.
— Теперь я вспомнил, — с усилием ответил профессор. — Не угодно ли вам присесть?
— Пожалуйста, считайте этот визит совершенно личным — визит ученика к учителю, ничего более. Вы говорили нам: «Мир движется к социализму, национализм умирает, войны станут невозможными, потому что люди больше не хотят их, а марионетки, подобные Гитлеру и Муссолини, будут осмеяны…» Теперь весь немецкий народ стоит за фюрером, и я имею в виду народ, рабочий класс. Во главе своего танкового эскадрона я пересёк Францию от Туркуэна до Байонны за две недели. Демократии оказались неспособны сражаться, и Европа будет восстановлена вокруг германской нации и её легенд. Вы ошибались, профессор.
— Возможно.
— Мой ординарец ждёт меня снаружи на лестничной площадке с кой-какой провизией. Я был бы рад разделить её с вами и продолжить эту дискуссию за ужином.
Филипп выскользнул из рук отца.
— Нет. Вон отсюда! — сказал он немцу.
Отец запротестовал:
— Замолчи, Филипп!
А затем попытался объяснить:
— Я принимаю здесь своего бывшего ученика, а не врага. Пожалуйста, простите его, месье Ратс.
Немец улыбнулся.
— Молодой человек, некоторые шестнадцатилетние мальчики уже испытали горький вкус войны, а другие — умерли с винтовкой в руках. Я считаю, что будь я в вашем возрасте, будь я французом, я бы не ограничился простой невежливостью. Я пришёл сказать вашему отцу, что если большинство из нас следует за фюрером, то меня нет среди них. Я всё ещё хочу верить в его уроки, несмотря на то, что они так жестоко противоречат фактам, но я остаюсь верен своей стране. До свидания, профессор, до свидания, молодой человек.
Немец надел фуражку, отдал честь, щёлкнув каблуками, и вышел из комнаты.
— Что на тебя нашло, Филипп?
— Я думал, он собирается оскорбить тебя.
— Из-за тебя нас могли арестовать.
А потом, вскоре после этого, наступил тот вечер 17 октября 1941 года. Отец писал, запахнув плотный халат, время от времени останавливаясь, чтобы подуть на пальцы. Филипп, завернувшись в одеяло, пытался сосредоточиться на лекциях. Это был