Филипп заперся в своей комнате. И всё же профессор произнёс свою речь в «Саль Ваграм». Вайль отправился вместе с ним, одетый в форму узника концлагеря. Поэтому многие из собравшихся подумали, что Вайль — его сын. На следующий день профессор зачислил его своим секретарём, а месяц спустя Филипп Эсклавье отправился в Индокитай.
Филипп знал, что не этот случай продиктовал его решение, скорее послужил предлогом. Его попытка возобновить учёбу не увенчалась большим успехом. Долгие интеллектуальные усилия всегда вызывали у него отвращение. Филипп обладал ясным умом, но ему не хватало прилежания, и было то, что де Глатиньи с лёгкой иронией называл «леностью удачно рождённого». Умственная деятельность и мечты несовместимы, зато действие подходит для большей части мечтаний.
Филипп обнаружил, что военная жизнь соответствует определённой форме лени. Бытие офицера очень неравномерно распределено между моментами трудностей, усталости и опасности и долгими периодами бездействия и отдыха. В моменты наивысшего напряжения офицер может быть вынужден, несмотря на страх, голод и усталость, совершать необычайные подвиги, которые превратят его — но только на мгновение — в кого-то более великого, более бескорыстного и более бесстрашного, чем другие люди. В периоды бездействия он движется с медлительностью сонного медведя в собственном маленьком замкнутом мирке. Все его стремления под запретом или, во всяком случае, крайне ограничены правилами, ритуалами и обычаями, его шутки традиционны и даже проступки систематизированы.
С тяжёлой головой Филипп добрался до своей комнаты. Он заметил, что простыни сменили, а кровать была неумело застелена. Он понял, что к этому приложила руку сестра — за занавеской прятались несколько чемоданов.
Шкафы и ящики были пусты — все его личные вещи и книги исчезли.
Он понял, что они не ожидали увидеть его снова, и кто-то другой некоторое время занимал эту комнату.
Де Глатиньи вернулся домой в два часа ночи мертвецки пьяным. И несколько раз споткнулся на лестнице. Он попытался вспомнить, когда в последний раз так напивался. Да, это было в 1945 году, во время освобождения Эльзаса. Крестьяне установили на улице бочки с вином — это было вино нового урожая, оно ещё бродило. Девушки обнимали и целовали его.
Он был так пьян, что больше не мог вести джип, и ему пришлось остановиться в небольшом ельнике. Он прилёг на мох и проснулся от холода. Сквозь ветви можно было видеть маленькие кусочки неба, усыпанные звездами. Он не знал откуда пришёл, куда идёт или кто он такой, и ему нравилось ощущение, что он никто, и всё же жив. Мимо пробежал кролик, за которым в лунном свете следовала его причудливая тень.
У де Глатиньи возникли некоторые трудности с тем, чтобы вставить ключ в замок — к горлу всё это время подступала надоедливая икота.
Клод ждала его в халате, её пепельно-светлые волосы были зачесаны назад, что придавало ей сходство со старухой. В руке она держала чётки. Вечно ей нужно было зайти слишком далеко!
— Вы пьяны… пьяны и жалки. Так пьяны, что даже не можете удержаться на ногах. Вы заслуживаете, чтобы я подняла детей дабы они полюбовались на всё это.
— Пьяный илот для спартанцев[105].
— Что за илот? Вы мне омерзительны. Но что, в конце концов, с вами сделали в Индокитае?
— Хватит!
— Мы разберёмся с этим немедленно. Я категорически настаиваю.
— Да что б тебя!
Он едва успел броситься в уборную, и его стошнило — он надеялся, что вместе со всем выпитым из него выйдет вся теперешняя жизнь, все финансовые и домашние заботы, маленькая графиня с её крышеманией, и вновь придёт это ощущение бытия никем.
С той ночи Клод спала в отдельной комнате, и капитан не мог нарадоваться этому. Теперь он мог спокойно читать и размышлять.
Первый из трёх месяцев своего отпуска подполковник Распеги провёл в родной деревне Альдюд, на ферме Распеги, недалеко от перевала Юркиаг. Первые дни стали одними из лучших в его жизни.
Прогуливаясь по берегам реки Нив, карабкаясь по горам, насквозь пропитанным дождём и туманами, охотясь в лесах Иррати или у ручья Эра, он вспоминал сперва мальчонку-пастуха, которым когда-то был — нездешнего и одинокого — и паренька-подростка, ставшего опытным перевозчиком контрабанды, чья кровь бурлила в венах подобно потоку. Это было во время гражданской войны, и республиканцы платили за оружие и боеприпасы высокую цену.
Однажды ночью люди Франко схватили его вместе с отцом. Всю ночь его избивали до полусмерти и оставили умирать на склоне горы. Старика же жандармы испанской гвардии[106] оттащили на дно оврага и прикончили пулей из карабина.
Семья Распеги могла бы одинаково хорошо трудиться как на Франко, так и на Республику — они были просто контрабандистами, которые пользовались любой возможностью заработать немного денег. Но с того дня Пьер-Ноэль Распеги поклялся в непримиримой, абсолютной ненависти к галисийскому диктатору.