Когда она лежала в его объятиях, он говорил с ней о Суэн, маленьком солдате Вьетминя, умершей ради любви к нему. Он говорил с ней о наслаждении и любви, о наслаждении, которое способны доставить все женщины, если они молоды, красивы и чувственны, о любви, которая неповторима и встречается не чаще одного раза в жизни. Мина плакала и умоляла его перестать. Так он мстил ей за то чувство умиротворения, которое она ему дарила. Но теперь Распеги вернулся, и он чувствовал себя, словно гончая, на которую вновь надели ошейник. С яростью в сердце он понял, что ему тоже нужны поводок и хлыст — он хорошо сражался только тогда, когда был закован в цепи, а цепь держал Распеги. Свободный от всех оков, живущий в окружении перин с момента своего возвращения из Индокитая, он боялся, что через несколько месяцев станет таким же мягкотелым, как Вайль и интеллигенты его круга. Он приветствовал и боялся возвращения Распеги, потому что чувствовал одновременно потребность повиноваться ему и желание его укусить.
Однажды вечером Филипп Эсклавье повёл Распеги в бар «Брент». Было время аперитива. Посетители разговаривали приглушёнными голосами — мягкий жужжащий звук, прерываемый более громкими: стуком игральных костей по столешнице, звоном задетого стакана, пронзительным восклицанием женщины. Всё вокруг наполняли ароматы хорошего табака, старого бренди и дорогих духов.
Эдуар сразу узнал Распеги. Во время сражения при Дьен-Бьен-Фу фотография полковника появилась на обложках самых известных еженедельных журналов. Он подошёл к нему:
— Господин полковник, если вы позволите, я был бы счастлив предложить вам и капитану Эсклавье виски или бокал шампанского, поскольку это ваш первый визит в бар «Брент».
— Мне виски, — сказал Эсклавье.
Распеги почувствовал, как внутри зашевелилось растревоженное животное. Его узнали даже в этом парижском баре. Он обернулся и внимательно оглядел слегка потускневшие зеркала, красные плюшевые сидения и тёмные панели. Его большой крючковатый нос, казалось, втягивал и смаковал разные запахи, цепляясь за одни и отвергая другие.
— Здесь хорошо, — сказал он Эдуару. — Я бы хотел выпить абсента.
— Прошу прощения?
— Абсент — испанский перно.
— Это запрещено, господин полковник.
— Он есть во всех бистро на баскском побережье. Человек просто просит «сахарку».
Эдуар слегка вздрогнул. Бар «Брент» не был бистро и не торговал контрабандой. Но Распеги приглянулся ему. Во время оккупации он укрывал людей с похожими лицами, которые произносили странные, иногда нелепые пароли, приезжали из Лондона и раздавали свои последние английские сигареты, прося добровольцев помочь им взорвать Атлантический вал[133].
— Я согласен и на виски, — сказал полковник.
Тут бармен встретился глазами с Распеги, чей взгляд пронзил его прямо между глаз, как гарпун.
— Вам нравится проводить жизнь за этой барной стойкой, разливая напитки и не рискуя ничем, даже штрафом за хранение небольшой контрабанды? Разве вам иногда не хочется закрыть лавку и отправиться на какую-нибудь войну, взобраться на гору или исследовать заводь Амазонки?
— Во время войны я был в Сопротивлении, — сказал Эдуар, — и придерживался своих привычек. Я могу найти достаточно приключений здесь. Люди частенько готовы поболтать с барменом, и можно почерпнуть довольно много информации.
— И куда же это вас заводит?
— Интересно знать, например, что режим всем надоел, все его презирают, но приспосабливаются к нему.
— А что насчёт Алжира?
— Не очень популярная война, но долго она не продлится.
— Вы ошибаетесь, это будет чрезвычайно долго и трудно. Я принесу вам вымпел — он чёрный, как пиратский флаг, а на нём серебром — кинжал и парашют. Сверху девиз:
Полковник протянул руку, и у Эдуара возникло ощущение, что он тоже вступает под чёрный вымпел Распеги.
— Кстати, — сказал полковник, — пятнадцатого января мне нужна комната на вечер, где я и несколько моих офицеров могли бы побыть в тишине и покое.
— У нас внизу как раз есть то, что вам нужно. Очень скромно, с выходом во внутренний дворик.
«Заговор» — сразу же подумал Эдуар. Вокруг ходило мнение, что офицеры, вернувшиеся из Индокитая, что-то вынашивают. Его переполняла радость при мысли, что свержение Четвёртой Республики будет организованно в баре «Брент», пока он, Эдуар, с широкой улыбкой на лице будет сервировать американо для директора канцелярии министра внутренних дел.
В дни с 8 по 15 января полковник Распеги был чрезвычайно занят. Он нанёс несколько визитов в Инспекцию колониальных войск, но никогда не брал с собой Эсклавье. Его даже принял министр, но на этот раз никакого ликования он не испытывал. Иногда Эсклавье, ожидая Распеги за рулем «Реженса», видел, как тот выходил в ярости: «Эти ублюдки снова пытались меня одурачить…»
В конце концов наступило 15 января. Распеги попросил всех приглашённых офицеров прийти в форме и без жён. В семь часов вечера бар «Брент» был точно букет сияющих маков. Эдуар наклонился к директору канцелярии.