Каждое утро Распеги покупал газеты и приходил в ярость, читая репортажи о боях в Оресе и Немемше. В Марокко восстали жители
И никто больше не упоминал о нём. Он больше не мог этого выносить — и однажды утром уехал в Париж. Два мальчика вступили в ряды парашютистов. Для Мануэля это были изрядные хлопоты, но Распеги удалось раздобыть ему фальшивое удостоверение личности. Тогда все в долине почувствовали, что у полковника могущественные и длинные руки, и после выхода на пенсию такой мог бы стать первоклассным депутатом, согласись он ходить в церковь чуточку чаще.
Весь отпуск лейтенант Пиньер не вылезал из формы, носил красный берет и все свои награды. Вечером, когда он прибыл в Нант, двое его бывших товарищей по ФИП, Бонфис и Донадьё, зашли в лавку его матери у доков — «Галантерея и газеты». Посетители прошли в заднюю комнату — маленькую полутёмную комнатушку, где пахло стряпнёй и кошками.
— Нам бы с тобой словечком перекинуться, — сказал Бонфис.
Из них двоих говорил он, потому что Донадьё заикался. Но Донадьё был более решительным и, следовательно, более опасным. Пиньер побывал с ним в нескольких переделках — он восхищался его мужеством и был очень привязан к нему. Никто из них не пожал ему руку, но поднесли два пальца ко лбу в странном подобии военного приветствия.
— Мы пришли тебя предупредить, — сказал Бонфис. — Мы не очень-то рады наёмникам колониализма в этой части мира, но помним, кем ты был. Так что если будешь держать свою пасть на замке и перестанешь таскать эти весёленькие тряпки, тебе не причинят никакого вреда на время отпуска.
— А п-потом м-можешь отправиться к-куда-нибудь ещё и укокошить себя т-там, — с усилием добавил Донадьё.
Он тоже был привязан к Пиньеру, но «раз надо, так надо». Это было единственное выражение, которое Донадьё удавалось произнести, не заикаясь, и он часто его использовал.
Гнев заставил лейтенанта потерять голову. Он отказывался стыдиться того, что делал вместе с товарищами, которыми восхищался; он только что «отмотал срок» в плену, и теперь, когда снова был дома, маленькие дружки Вьетминя не могли помешать ему делать то, что он считал нужным. Пиньер ребром ладони ударил Донадьё в адамово яблоко. Заика рухнул на груду расколотых стульев. Затем Пиньер схватил Бонфиса за лацканы пиджака и хорошенько встряхнул:
— Теперь слушай меня, можешь вернуться и сказать тому, кто послал тебя сюда: я буду говорить, что мне нравится, я буду продолжать носить свою форму, но при себе у меня всегда будет «пушка». Возможно, в конце концов вы меня достанете, но заплатите за это — ты же знаешь, я метко стреляю. А потом придут мои маленькие приятели и рассчитаются за меня — и будет небольшая такая резня.
Бонфис и Донадьё ушли, а Пиньер так и расхаживал в форме. Но он не осмеливался задерживаться где-либо поблизости от доков, и приходилось возвращаться домой до темноты, потому что он не раз замечал позади какие-то тёмные фигуры.
Его мать начала терять клиентов и плакала каждую ночь. Пиньер скучал — не было никого, с кем можно было выпить, никого, с кем можно было поговорить о войне в Индокитае или рассказать историю про Ми-Уа и неродившегося ребёнка. Только Бонфис и Донадьё, только они могли бы его понять.
Однажды он услышал, как мать жаловалась соседке:
— В округе меня не любят из-за Сержа. Но в конце концов не я отправила его в Индокитай! Я просто бедная старая женщина, которая хочет, чтобы её оставили в покое. Мне и без того хватило проблем с мужем — он пил.
Пиньер написал Оливье Мерлю, который оставил ему адрес. В письме пришёл ответ. Товарищ приглашал провести остаток отпуска у него.
Оливье Мерль жил уже не в большом доме нотариуса, а в маленьком домике в десяти километрах от Тура. Вышедшая из берегов Луара текла у подножия сада бурлящей массой коряг и пучков травы.
— Я пишу книгу, — сказал Мерль, приветствуя Пиньера, — Да, большая вещь, индокитайская война — взгляд со стороны гражданского. Ты мне поможешь. Мне нужны тишина и покой. У меня также есть любовница, которая замужем за одним из видных граждан нашего достойного маленького городка — мне нужно было местечко, где я мог бы встречаться с ней, отсюда и это уединение. Ты увидишь — экономка отлично готовит, но добавляет чересчур много сливок и топлёного масла, что вредно для пищеварения… и моего вдохновения. Ладно, ладно, я вижу, что ты знаешь, как обстоят дела… И нет смысла пытаться пускать пыль в глаза.
— Я зашёл к твоему отцу, прежде чем приехать сюда, — сказал Пиньер. — Он выпалил мне в лицо: «Заберите Оливье с собой, увезите его из этого города, пока нам не пришлось вызывать пожарную команду или полицию!» К счастью, твоя сестра Иветт, которая привезла меня на твоей машине, объяснила, что к чему.
Иветт сказала ему: