— Дело пошло. Нам выдают новую форму, прыжковые ботинки, патогасы[148] и оружие. Похоже, что мы отправляемся в горы.
— А что насчёт нас?
— Полифем говорит, что патрон…
— Какой ещё патрон?
— Распеги в Алжире из кожи вон лезет, чтобы избавиться от всех вас, говорит, что Десятый — не карательная часть. Мне пора бежать.
— Тебе что, зад поджаривают?
— Я целый год ждал новую форму.
— Что за холуи эти контрактники! — сказал Бюселье.
Три дня спустя парашютисты были заново экипированы, а их форма была подогнана по фигуре; исчезли усы и бороды; волосы стали длиной не больше двух сантиметров; и все носили странные каскетки, которые делали лица более худыми, придавая им вид молодых волков.
Теперь парашютисты ходили, расправив плечи и выпятив грудь, а сходства с резервистами становилось всё меньше и меньше.
— Ну, как всё идёт? — спросил Распеги у Эсклавье.
Полковник перебрался в маленькую виллу на берегу моря. Он не покидал её, но с помощью Будена просматривал личные дела каждого солдата в своём новом полку.
Эсклавье сел в плетёное кресло. Вид у него был безутешный.
— Эти восемьсот человек из Десятого — набраны с миру по нитке, скверно обучены, больше года скверно управлялись, последние три месяца предоставлены сами себе, бесхребетные, в плохой форме, реакций — нет; парашютисты они только с точки зрения наглости и бахвальства. Ввязываются в потасовки в кафе и чаще всего получают там больше всех. Вчера вечером четверых из них, решивших покрасоваться перед товарищами, вышвырнули из «Манюэля» хорошим пинком под зад — причём артиллеристы!
— У тебя есть их имена?
— Да. Прива, Сапински, Мюнье, Вертенёв…
— А резервисты?
— Смотрят как носятся наши солдаты — в уголке рта сигарета, руки в карманах, — но как ни крути, встревожены.
— Знаете кто там зачинщики?
— Пока знаем только двух: Бистенав и Бюселье. Бюселье, вероятно, коммуняка. Насчёт Бистенава мы не так уверены. Но, по словам Полифема, именно он ведёт в танце.
— Профессия?
— Кюре, — грустно ответил Буден.
— Что?!
— Да, кюре, то есть семинарист. Обучение он ещё не закончил — имею в виду, ещё не рукоположен. Хорошая семья, отец был полковником-интендантом — да, он сын того самого «Безштанов», которого де Латтр выкинул из Индокитая, едва сойдя на землю с трапа.
— Представление к завтрашнему дню готово?
— Мы установили три громкоговорителя. Первый сход состоится на пляже в восемь часов. Буафёрасу удалось раздобыть нужные пластинки.
В шесть часов утра Бистенава разбудила «Песня партизан», гремящая из громкоговорителей:
Он растолкал Бюселье.
— Слушай, скажи мне, что это неправда… «Песня партизан»… здесь…
— По-моему, это она и есть, — сказал Бюселье. — А им не откажешь в нахальстве, этим фашистам.
— Говорят, во время войны Распеги командовал какими-то партизанами, — сказал Мужен, — а немцы пытали капитана Эсклавье. Так что они имеют полное право использовать «Песню партизан».
— Но не в этой войне, — сухо заметил Бистенав.
Лагерь за одну ночь преобразился. Посередине установили флагшток, на котором развевался трёхцветный флаг, а под ним длинный чёрный вымпел с девизом «Я рискую».
— И не поспоришь, — сказал Бистенав, — он и вправду рискнул.
— Подъём, ребята! — проревел громкоговоритель. — Через десять минут всем парашютистам построиться на пляже в спортивных костюмах…
— А мы? — спросил Мужен.
— Им нет дела до таких прокажённых как мы, — кипятился Эстревиль, — мы просто останемся гнить в наших грязных палатках, в нашей изодранной форме…
Принесли «пойло» с ломтиками хлеба, намазанного маслом и джемом. Пойло пахло кофе, хлеб был свежим — ещё одно новшество.
— С тех пор как сюда приехал Распеги, дела пошли на лад, — заметил Торлаз. — Хотя бы есть что пожевать.
Из динамиков играли местные мелодии и «На набережной старого Парижа».
В восемь часов полк построился на пляже в каре. Небо было кристально чистым, а с моря, которое накатывалось на берег мягкими серо-зелёными волнами, веяло запахом йода и соли.
Резервисты образовали четвёртую сторону каре. Полифем просто сказал им:
— Постройтесь там — в шеренгу, если сумеете.
Унтер-офицеры рявкали, чтобы расставить своих людей по местам, и продолжали равнять и переравнивать ряды. Вскоре парашютисты выстроились в идеальную шеренгу, пока резервисты напоминали стадо коз, случайно забредших туда.
— Так больше не может продолжаться, — сказал Бюселье.
— Тебе достанется, знаешь ли, — мягко заметил Бистенав.
— Мне всё равно. На кого мы похожи? Не слушайте его, ребята.
Он вышел из строя и попытался выстроить своих товарищей в шеренгу.
— Ну же, выпрямитесь. Подберите животы. Ты там, подвинься немного вперёд, а ты, сдвинься…
Позади Бюселье появился Полифем:
— Скажи: «Равняйсь». Это обычное слово для команды.
И Бюселье обнаружил, что кричит:
— Равняйсь!
«В каждом коммунисте подсознательно сидит военный», — подумал про себя Бистенав.