Но эти офицеры живут вместе с нами, трудятся вместе с нами, спят и едят вместе с нами. Достаточно старшему аджюдану Полифему заявить: «Я пью воду, потому что вино ударяет мне в ноги» — и уже через неделю ни у кого во фляге не будет вина. Мы все становимся трезвенниками.
В камуфляже и в этих наших странных каскетках мы все начинаем походить друг на друга: у нас одинаковые реакции, мы используем одни и те же словечки, одни и те же выражения, взятые в основном из радиокода. Для «да» говорим «так точно!», для «нет» — «никак нет!», для «всё в порядке» — «пять-пять», поднимая вверх большой палец. Мы описываем такого-то как «отличного», а другого — как «дрянного». Полковник делает всё возможное, чтобы пресечь любые связи между нами и внешним миром, дабы держать нас здесь взаперти — в этом странном монастыре на лесистом пляже у кромки воды. Он ограничивает наш отпуск, и мы знаем, что сам он никогда никуда не выезжает.
Сейчас создаются самые разные обычаи или, может быть, мне лучше сказать — обряды. На пьяниц и на завсегдатаев борделей смотрят косо — разговоров о девушках и предложений уйти в загул всё меньше и меньше. Что побуждает нас к целомудрию — усталость или эта атмосфера спортивной площадки, сельской ярмарки и церкви?
С невероятным мастерством и не покидая лагеря, «волки» незаметно подталкивают нас принять участие в этой войне в Алжире, против которой многие всё ещё выступают — я говорю от имени резервистов, — потому что считают её несправедливой. За пропаганду отвечает молодой капитан, тощий светловолосый паренёк, у которого всегда такой вид, словно он готовит розыгрыш или каверзу. Его зовут Марендель.
Громкоговорители беспрестанно выкрикивают песни, новостные заголовки, сведения и лозунги, и эти лозунги порой имеют самое диковинное звучание:
«МЫ ПРИШЛИ СЮДА НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЗАЩИЩАТЬ КОЛОНИАЛИЗМ — У НАС НЕТ НИЧЕГО ОБЩЕГО С ТЕМИ БОГАТЫМИ ПОСЕЛЕНЦАМИ, КОТОРЫЕ ЭКСПЛУАТИРУЮТ МУСУЛЬМАН. МЫ ЗАЩИТНИКИ СВОБОД И НОВОГО ПОРЯДКА».
«Радио Распеги» уделяет особое внимание всему, что может вызвать у солдата отвращение к гражданской жизни. Внешний мир представлен как гнусный, продажный и упадочный, а власть — принадлежащей банде мелких мошенников.
Мои товарищи уже говорят «мы», отличая себя от всех, кто не носит нашу каскетку и камуфляжную униформу. Они чисты, опрятны и становятся проворнее; они непорочны, тогда как во Франции нет ничего, кроме продажности, трусости и подлости — «грешный мир» для наших монастырей.
Марендель очень умело воспользовался бесконечным расследованием информационных утечек, чтобы дискредитировать правительство, руководящую администрацию и конкретные воинские части.
В промежутке между вальсом и военным маршем громкоговоритель ревёт:
«ПОКА МЫ СРАЖАЛИСЬ В ИНДОКИТАЕ ИЛИ ТОМИЛИСЬ В ЗАСТЕНКАХ ВЬЕТМИНЯ, НЕКОТОРЫМ ЛЮДЯМ ПЛАТИЛИ СОЛИДНЫЕ ДЕНЬГИ ЗА ПРЕДАТЕЛЬСТВО НАС В ПОЛЬЗУ ВРАГА — ЭТОМУ СБОРИЩУ ЖУРНАЛИСТОВ И ГОМИКОВ-ПОЛИЦЕЙСКИХ, ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫХ ЧИНОВНИКОВ, НЕДОСТОЙНЫХ ГЕНЕРАЛОВ И ПРОДАЖНЫХ ПОЛИТИКОВ.
ИЗ ЭТОГО РАССЛЕДОВАНИЯ НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ, НИКОГО НИ В ЧЁМ НЕ ОБВИНЯТ. ВСЕ ОНИ ПРИНАДЛЕЖАТ К ЭТОЙ БАНДЕ МОШЕННИКОВ. ТОВАРИЩ, — он действительно употребил слово “товарищ”, — НЕ ЛУЧШЕ ЛИ ТЕБЕ ОСТАВАТЬСЯ ЗДЕСЬ, С НАМИ? ЗДЕСЬ НИКТО НЕ ПРЕДАСТ ТЕБЯ И НЕ БУДЕТ ТЕБЕ ЛГАТЬ».
Я проверил новостные сводки, передаваемые «Радио Распеги». Они точны и взяты из разных источников. «Либерасьон» и «Монд» цитируются так же часто, как «Насьон франсез» и «Орор», а иногда даже наша старая добрая «Темуаньяж кретьян»[152].
Мы живём в одной куче: офицеры, унтер-офицеры и солдаты — все вместе, но тон задают «волки» Распеги. Похоже, что они пытаются узнать наше мнение, как будто ждут, что мы проголосуем за них в тех рангах и должностях, которые они уже занимают. Как только мы их изберём, никто не сможет подвергнуть сомнению их приказ — каков бы он ни был.
Но это неравная игра. Эти офицеры не похожи на других — у них есть зрелость и «диалектическое» понимание человеческого общества, приобретённое в лагерях Вьетминя.
В программе, под которую нас подгоняют, нет ничего военного. После каждых манёвров взводы и отделения собираются вместе, чтобы раскритиковать их, и если бы не смех и шутки, легко можно было бы представить себя на сеансе коммунистической самокритики.
В июне месяце Бистенав писал: