Именно его они должны были благодарить за то, что оказались связаны вместе, потому что он не угодил политкомиссару. Но никто из двадцати прикованных к нему людей не держал зла, за исключением, пожалуй, Буафёраса, который, однако, не осмеливался высказывать своё мнение по этому поводу.
— Скажите, господин капитан, откуда взялся этот парень Буафёрас, который говорит на их наречии?
Пиньер всем знакомым говорил «ты», кроме де Глатиньи, из уважения, и Буафёраса, чтобы показать ему свою неприязнь.
Де Глатиньи, казалось, с трудом стряхнул свои мысли. Ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы ответить:
— Я знаю его всего сорок восемь часов. Он появился на опорном пункте четвёртого мая, вечером, и это чудо, что он прорвался со своим конвоем ПИМов[2], нагруженных минами и припасами. До этого я никогда о нём не слышал.
Пиньер что-то пробормотал и потёрся головой о пучок травы, чтобы избавиться от москитов.
Де Глатиньи очень хотел забыть о падении Дьен-Бьен-Фу, но события последних шести дней, атаки на опорный пункт «Марианна»-II, которым он командовал, — всё это спеклось воедино в своего рода литейную форму, образовавшую твёрдый блок усталости и ужаса.
Высота была окружена на три четверти. Пехота Вьетминя атаковала каждую ночь, а их тяжёлые миномёты изводили позиции весь день. Из всего батальона остались невредимыми или легко ранеными только сорок человек. Всё прочее смешалось с грязью в воронках от мин.
Ночью де Глатиньи в последний раз связался по радиосвязи с Распеги, которого только что повысили до подполковника; больше никто не отвечал на сигналы и не отдавал приказов. Он оказался тем, кому де Глатиньи послал свой сигнал SOS:
— У меня больше нет провианта, господин подполковник, больше нет боеприпасов, и они захватывают позицию, где мы сражаемся врукопашную.
Голос Распеги, слегка скрипучий, но всё же сохранивший часть напевной интонации баскского языка, успокоил его и наполнил теплом, как бокал вина после жестокого напряжения.
— Держись, парень. Я постараюсь передать тебе кое-что.
Это был первый раз, когда великий парашютист обратился к нему на «ты». Распеги не очень-то жаловал штабных офицеров и всех прочих, кто был слишком тесно связан с генералами, а де Глатиньи когда-то был адъютантом главнокомандующего.
В очередной раз забрезжил рассвет, и на мгновение чей-то силуэт заслонил прямоугольник света, отмечавший вход в укрытие.
Силуэт наклонился, потом снова выпрямился. Человек в запачканной грязью форме осторожно положил свой американский карабин на стол, затем снял стальной шлем, который был надет поверх армейской панамы. Человек был босиком, брюки закатаны до колен. Когда он повернулся к Глатиньи, тусклый свет дождливого утра высветил цвет его глаз — светлый-светлый водянисто-зелёный.
Он представился:
— Капитан Буафёрас. У меня с собой сорок ПИМов и около тридцати раненых.
Два предыдущих конвоя были отброшены после попытки пробежать триста метров, что все ещё соединяли «Марианну»-II с «Марианной»-III раскисшим ходом сообщения, заполненным жидкой грязью, который находился под обстрелом вьетов.
Буафёрас вынул из кармана листок бумаги и проверил свой список:
— Две тысячи семьсот ручных гранат и пятнадцать тысяч патронов, но миномётных мин больше нет, и мне пришлось оставить коробки с пайками на «Марианне»-III.
— Как вам удалось прорваться? — спросил де Глатиньи, который не рассчитывал на дальнейшую помощь.
— Я убедил своих ПИМов, что они должны помочь.
Де Глатиньи внимательнее посмотрел на Буафёраса. Он был довольно невысокого роста, максимум метр семьдесят, с узкими бёдрами и широкими плечами. Телосложением он напоминал уроженца Тонкина: сильный и в то же время стройный. Если бы не крупный нос и полные губы его можно было бы принять за полукровку, а довольно резкий голос подчёркивал это впечатление.
— Какие последние новости? — спросил де Глатиньи.
— Завтра, с наступлением темноты, нас атакует трёхсот восьмая дивизия, самая мощная из всех; вот почему я выбросил пайки, чтобы принести ещё немного мин.
— Как вы это выяснили?
— Прежде чем нагнать конвой, я немного прогулялся среди вьетов и взял пленного. Он был из трёхсот восьмой и рассказал всё мне.
— Штаб меня не оповестил.
— Я забыл доставить пленного — он немного мешал, — так что они мне не поверили.
Говоря это, он вытер руки о панаму и достал сигарету из пачки де Глатиньи, которая была там последней.
— Огонёк найдётся? Спасибо. Могу я перебраться сюда?
— Вы не собираетесь возвращаться в Штаб?
— Для чего? Нам конец и там, и здесь. Триста восьмая полностью реорганизована, они собираются костьми лечь и зачистить всё, что ещё действует.
Де Глатиньи стало раздражать самодовольство новоприбывшего, а также тот презрительный блеск, который он видел в его глазах. Он попытался поставить его на место:
— Полагаю, всё это вам рассказал ваш пленный.
— Нет, но пару недель назад я проходил через район базы триста восьмой и видел, как прибывают колонны подкрепления.
— Значит вы способны прогуливаться среди вьетов, не так ли?