Пиньер прошёл боевое крещение в группе маки из ФИП[7] и прижился в армии: он был одним из редких успехов, достигнутых в этом деле.
Снова появился Мерль.
— Лучше вам пойти, господин капитан. Малыша нашли, и он умирает.
«Малышом» был су-лейтенант[8] Лакад, которого за три месяца до этого отправили в парашютно-десантный батальон, прямо из Сен-Сира и всего через несколько недель в тренировочной школе.
Де Глатиньи поднялся, и Буафёрас последовал за ним, босой, в штанах, закатанных до колен.
Лакад получил несколько осколков гранаты в живот. Его пальцы зарылись в тёплую, грязную землю. В полутьме де Глатиньи едва различал его лицо, но по звуку голоса понял, что ему конец.
Лакаду был двадцать один год. Чтобы придать себе властный вид, он отрастил светлые усы и говорил грубым голосом. Теперь это снова оказался юношеский, ломающийся голос, где высокие тона чередовались с низкими. Малыш больше не пытался играть.
— Я хочу пить, — повторял он, — я ужасно хочу пить, господин капитан.
Единственный ответ, который мог дать де Глатиньи, был ложью:
— Мы отвезём тебя на «Марианну»-III, там есть врач.
Глупо было полагать, что кто-то, столкнувшись с потерями, сможет прорваться через позицию вьетов между двумя опорными пунктами. Даже малыш знал это, но теперь он был готов поверить в невозможное. Он слепо верил обещаниям своего капитана.
— Я хочу пить, — повторил он, — но я определённо могу продержаться до рассвета. Вы помните, господин капитан, в Ханое, в «Нормандии», те бутылки пива — такие холодные, что все запотели? Это как прикасаться к куску льда.
Де Глатиньи взял его за руку. Он скользнул пальцами вверх по запястью, чтобы нащупать слабеющий пульс. Долго страдать малыш не будет.
Лакад ещё раз или два крикнул, чтобы ему принесли пива, и пробормотал девичье имя — Алин, — имя маленькой невесты, которая ждала его в своём деревенском домике, маленькой невесты выпускника Сен-Сира, смышлёной, весёлой и совсем небогатой, которая последние два года носила по воскресеньям одно и то же платье.
Его пальцы ещё глубже погрузились в грязь. Буафёрас украдкой подошёл к де Глатиньи, который всё ещё склонялся над телом.
— Семь выпусков Сен-Сира уничтожены в Индокитае. Это слишком, де Глатиньи, когда в результате — поражение. Будет трудно оправиться от такого истощения нашей рабочей силы.
— Мальчик двадцати лет, — сказал де Глатиньи. — Двадцать лет надежды и энтузиазма мертвы. Это чертовски большой капитал, чтобы его выбрасывать, и его нелегко вернуть. Интересно, что думают об этом в Париже?
— Они как раз сейчас выходят из театров.
Вьеты атаковали снова с первыми лучами. Оставшиеся в живых на «Марианне»-II видели, как они выходили друг за другом из отверстий в своих крытых траншеях. Затем силуэты начали появляться и исчезать, быстро перемещаясь, подпрыгивая и отпрыгивая, как резиновые мячики. Не было сделано ни единого выстрела. Де Глатиньи отдал приказ оставить остатки боеприпасов для последней контратаки.
У капитана в руке была граната Миллса. Он выдернул чеку, прижимая ладонь к рычагу.
«Всё, что мне нужно сделать, — размышлял он, — это бросить её себе под ноги, как только вьеты окажутся на мне, и сосчитать до пяти; тогда мы все вместе покинем этот мир — они и я одновременно. Я умру в истинных традициях, как дядя Жозеф в тысяча девятьсот сороковом году, как мой отец в Марокко и дед у Шмен-де-Дам. Клод присоединится к чёрному батальону офицерских вдов. Её там приветят, она будет в хорошей компании. Мои сыновья отправятся в Ла-Флеш, а дочери — в Почётный легион[9].
Суставы его пальцев, сжимавших гранату, заныли.
Менее чем в десяти метрах трое вьетов, выстроившись гуськом, только что проскользнули в блиндаж. Он мог слышать, как они подбадривали друг друга, прежде чем предпринять следующий набег, который приведёт их прямо к нему.
— Один, два, три…
Он швырнул гранату в блиндаж. Но поднял голову и плечи над линией горизонта и вызвал несколько пулемётных очередей. Граната взорвалась, и в воздух полетели куски земли, клочки одежды и мяса.
Он распластался в грязи. Рядом, справа, он услышал провинциальный говор сержанта Мансара:
— Теперь взяли они нас, ублюдки. Палить по ним больше нечем.
Де Глатиньи сорвал с себя знаки отличия, он мог хотя бы попытаться выдать себя за рядового. Будет легче сбежать… когда придёт время. Затем растянулся в яме на боку; всё, что он мог теперь сделать — дождаться опыта, который, по словам Буафёраса, был так интересен.
Взрыв гранаты в его блиндаже заставил его покинуть греко-латино-христианский цивилизованный мир. Когда он пришёл в себя, то оказался на другой стороне… среди коммунистов.
Чей-то голос кричал в темноте:
— Вы полностью окружены. Не открывайте огонь. Мы не причиним вам вреда. Поднимитесь и держите руки в воздухе.
Этот голос произносил каждый слог отдельно, как звуковая дорожка плохо дублированного ковбойского фильма.
Голос приблизился; теперь он обратился к де Глатиньи:
— Вы живы? Ранены? Мы позаботимся о вас, у нас есть медикаменты. Где ваше оружие?
— У меня ничего нет. Я не ранен, только контужен.