Трое парашютистов были ранены, один серьёзно. Их доставили назад в Батну на вертолёте. Были найдены тела двух мятежников, и один был взят в плен — он был вооружён винтовкой и револьвером.
В Кабилии, недалеко от Дра-эль-Мизан, двое жандармов захватили тридцать мятежников, совершивших различные преступления в этом районе. Когда они проходили через деревню, население напало на них. Несмотря на вмешательство жандармов, один был убит, а другой — ранен.
В городе Алжир полиция обнаружила в жилом квартале города склад бомб. Аналогичная находка была в департаменте Оран, в Эр-Рахеле[77].
В том же департаменте, в Рио-Саладо, полиция выявила восемь человек, которых разыскивали за террористическую деятельность и арестовала шестерых из них. В их доме было найдено восемь килограмм взрывчатки и три винтовки.
За последние сорок восемь часов был запрещён взлёт гражданским самолётам. Прошлой ночью сообщалось об аппарате, летевшем с погашенными огнями над хребтом Орес, в то время как в горах наблюдалось несколько костров; власти полагают, что мятежники, чьи запасы кончаются из-за перекрытых дорог, могут получить оружие и продовольствие с воздуха[78].
— Всё та же старая война, — сказал Буафёрас. — Вьеты были правы.
Майор не мог так это оставить. У мужчин, прибывающих из Индокитая, все представления были полностью искажены пленом или стычками с Вьетминем. Они подхватили какую-то мерзкую жёлтую заразу, от которой им придётся излечиться во что бы то ни стало.
— Месье, — сказал он, ополчившись на Буафёраса, но обращаясь также и ко всем остальным офицерам, — Алжир — не Индокитай. Араб — мусульманин, а не коммунист. По существу мы имеем дело с локализованным восстанием, несколькими бандами разбойников-
Он повернулся к Распеги, который как старший офицер, несомненно, должен был поддержать его.
— Не так ли, господин полковник?
Распеги пососал трубку и бросил пытливый взгляд на Эсклавье.
— Нет, — ответил он неожиданно. — Университетов я не кончал и не особо гладко выражаюсь, но чувствую, что милейший Буафёрас прав, хотя он никогда раньше не бывал в Африке. Ваша маленькая вспышка в Оресе просто так не погаснет.
— Я здесь пятнадцать лет, господин полковник, я говорю по‑арабски…
— Может быть у вас получилось бы лучше, если бы вы поехали в Индокитай. Там, далеко, уже
Распеги повторил эту фразу про себя. Он нашёл её весьма эффектной, но, похоже, она не произвела особого впечатления на того паршивца Эсклавье, который читал газету через плечо Мерля. Должно быть он нарочно это делает.
Мерлю было наплевать на эти делишки в Алжире. С этим было покончено, отныне он — гражданское лицо и просматривал газету, дабы найти нечто, что могло бы заинтересовать такого настоящего гражданского, как он.
Социалисты ответили Мендесу-Франсу. Эррио был приглашён в Москву. Так значит, этот старый республиканский пустозвон всё ещё жив! Дани Робен нравился Пикассо. Но кем, чёрт возьми, была эта Дани Робен? Ограбление на улице д'Аврон, миллион франков украдены у кассира. Миллион — это не так уж много… Наводнения в Марокко: двадцать три жертвы… Хоссейн Фатеми, бывший министр иностранных дел Ирана, был расстрелян. После казни генерал Теймур Бахтияр в качестве похоронной речи заявил, что в министре больше крови, чем в быке. Ещё один добросердечный малый! Сто восемьдесят придворных костюмов восемнадцатого века в музее Карнавале. В театральной колонке Робер Дери и его «Ле Бранкиньоль», признались, что это зрители их развлекали, а в литературном разделе Клебер Эдан обозревал мемуары писателя, который подписался де Голлем.
Де Голль, его же быстро забыли даже те, кто носил его эмблему, знак «Свободной Франции»: все Эсклавье и Буафёрасы мира. В лагере никто даже не упоминал его имени.
— Книга генерала де Голля бесконечно превосходит произведения, которые обычно пишут военные и государственные деятели… Люди у власти, как только их сила начинает уменьшаться…
Сирена «Эдуара Бранли» возвестила об их отбытии. На набережных города Алжир не было ни души. Не торопясь, офицеры разошлись по своим каютам. На палубе слишком холодно.
Два дня спустя, в восемь часов утра, громкоговоритель объявил, что впереди показалось побережье Франции. Всё ещё полусонные они поднялись на палубу. Под пасмурным небом побережье казалось чёрным. Чайки летали над судном взад и вперёд, издавая пронзительные крики.
Они все стояли там, тесно прижавшись друг к другу, опираясь на перила. Рай, о котором они так часто мечтали в лагерях заключения, медленно приближался и уже терял свою привлекательность.
Они мечтали о другом рае: Индокитай — вот что прежде всего занимало мысли их всех. Они не были скорбящими сынами, которые возвращаются домой, где им перевяжут раны, они были чужаками. В них поднялась горечь.