Открываю дверцу пикапа, потом тянусь назад за коробкой с прахом Джексона. Купер даже не пытается за мной последовать.
— Ты что, не пойдешь? — поражаюсь я. Он стоит, уставившись в пустоту.
И вдруг, неожиданно, становится очень похож на брата — тот же упрямый изгиб губ, сердито выдающийся, словно для самозащиты, подбородок. Начинаю понимать: если бы жизненный путь Джексона не был смягчен стараниями заботливого старшего брата, он мог бы стать как раз таким: уставшим, циничным, замкнутым. Интересно, как выглядела бы улыбка на лице Купера?
Оставляю его дымить в грузовике и, прикрыв глаза от солнца рукой, смотрю вверх на тропинку, по которой мне предстоит подняться. О, Джексон! Обязательно было выбирать крутую скалу высотой четыреста футов?
— Если я откинусь на этом Богом забытом острове, — беспечно заговорил он как-то за завтраком в промозглое воскресное утро, вскоре после того как мы переехали в Лондон, — даже не вздумай похоронить меня на какой-нибудь из ваших мрачных свалок для костей. Я хочу, чтобы ты поехала на мою родину и развеяла мой прах с Чимни-Рок.
— С Чимни чего?
Он запустил свою ложку в мое блюдце с мороженым и улыбнулся, когда я шлепнула его по руке — дескать, брысь.
— Чимни-Рок. Это такая скала, очертаниями напоминающая дымоход…
— Если ты будешь продолжать в том же духе, я спущу твой прах в унитаз.
— Мне нравится, как ты произносишь слова. Звучит на сто процентов по-британски! Никакого рычания. А еще красные автобусы, «Мармайт»[16] и…
— Ты рассуждаешь как глупый турист.
— А я и есть глупый турист. Чимни-Рок, английская ты невежда, находится в Северной Каролине, на краю Смоуки-Маунтинс, входящих в Голубой хребет[17]; это самый чудесный уголок природы на сотворенной Господом земле. С его вершины в ясную погоду видно на пару сотен миль вокруг. Меня удивляет, что ты не побывала там и не взглянула собственными глазами, когда училась в Дьюке.
— Боюсь высоты, — созналась я. — Всю жизнь даже близко к горам старалась не подходить. От узких поворотов и крутых спусков у меня голова кружится.
А теперь вот стою здесь, глядя на вздымающуюся надо мной стену из камня, и ощущаю, как подкатывает тошнота. Слава Богу, не надо напяливать на себя специальное снаряжение и обвязываться веревкой: в скале вырублена витая лестница. И все-таки в ней четыреста футов. Не успеваю я добраться до первой площадки, как начинается приступ головокружения.
О Боже! Не уверена, что способна на это.
Сосредоточиться. Вперед, шаг за шагом. Не смотреть вверх — и все получится. Если ступени держат вес среднестатистического американца, то и меня выдержат.
Судорожно цепляясь за перила, взбираюсь целых двадцать минут и, наконец, выползаю на вершину; мне становится чуть лучше. Все оказалось не так ужасно. И край отгорожен прочной каменной стеной, а не каким-нибудь хлипким парапетом…
Черт. Черт, черт! Это вовсе не вершина. Нужно пройти еще кучу ступенек и — о Господи! — дощатый мост а-ля «Индиана Джонс»! Ты, должно быть, издеваешься надо мной.
Без сил опускаюсь на скамейку. О, Джексон, ты смеешься последним.
Уильям подумал, что я спятила, раз решила проделать этот путь, чтобы развеять по ветру прах Джексона. Бог свидетель, я делала слишком мало для своего мужа, когда он был жив; пожалуй, бессмысленно теперь заморачиваться. Но (рискую показаться эдакой жертвой ток-шоу) мне необходимо некое отпущение. Возможно, если я выполню долг, то начну, наконец, жить дальше.
Устало встаю и взбираюсь по последней лесенке, и вот я перед мостом. Такое ощущение, что он висит над долиной на высоте тысячи футов.
Остается только одно. Когда судьба не покоряется, непокорные идут вслепую.
Перебравшись через мост с закрытыми глазами, я приваливаюсь к скале. И замираю. Ничто не подвигнет меня приблизиться к шаткому поручню. Я стою на узком пятачке размером с собственную кухню на четырехсотфутовой высоте. Вдобавок этот пятачок под наклоном. Я могу просто взять и свалиться.
Начинаю задыхаться. С бешено колотящимся сердцем крепче прижимаю коробку. Покрываюсь липким потом. Не могу пошевелиться.
Кто-то крепко подхватывает меня за локоть.
Купер подводит меня к ограждению. Передо мной лежат Смоуки-Маунтинс. Голубой туман, давший им имя, смягчает и размывает контуры пейзажа. К горизонту змеится серебристая речка. Никогда прежде я не вдыхала такого чистого и свежего воздуха. Джексон был прав — это самый чудесный уголок природы на сотворенной Господом земле.
Вдвоем — я и его брат — мы открываем коробку. Легкий ветерок поднимает прах и рассыпает его дождем.
Купер оборачивается ко мне — его голубые глаза от горя кажутся темно-синими. Когда слезы начинают капать на мою рубашку, я, наконец, осознаю, что и сама плачу.
Он подает руку и переводит меня обратно через мост.
