— Через денек-другой? — кричу я. — Когда? Что она там делает? Ты уверен, что она в порядке?
— Слушай, Бэт. Мне нужно идти. Поговорим завтра.
Он отключается. Непонимающе смотрю на телефон. Наша дочь сбежала во Францию! Что же он за отец такой? Ему все равно?
Но почему-то его душу не терзает чувство вины.
Вздрагиваю от звука открывающейся задней двери. Каннель тут же подскакивает и заливается лаем. На пороге кухни возникает человек, которого я меньше всего ожидала увидеть.
— Бэт, прошу, выслушай меня, прежде чем вышвырнуть вон, — умоляет он. — Я должен сказать тебе кое-что очень важное.
Сжимаю в кулаке таблетки. Горсточка яда. Бог свидетель, я не желаю их принимать. Я знаю, что от них будет.
А еще я прекрасно знаю, что будет, если их не принять.
Кейт я нужна в здравом рассудке. С тех пор как Уильям говорил с ней по телефону, прошло три дня. А она до сих пор не объявилась. Я должна ехать в Париж и разыскать ее. В кои-то веки должна стать матерью, в которой Кейт нуждается и которую заслуживает.
Теперь меня не бросает из крайности в крайность: я просто существую во всех крайностях одновременно. Отчаяние, мания и кувыркающаяся, клонящаяся куда-то реальность. Водяные духи в ванной; лицо Иисуса в куске стилтона[34]. Я больше так не могу, не могу все это контролировать.
Глотаю таблетки и запиваю большим глотком воды.
В горле спазм. Не могу проглотить. Раздуваю щеки, держу таблетки и воду во рту. Я не могу этого вынести — сдаться туману, потерять все, ради чего стоит жить. Тем более теперь, после того как Дэн…
Может, я дура, что поверила ему. Может, это лишь очередная ложь. По крайней мере, нужно сказать Уильяму. Предупредить его.
Глотай же!
Кашляя и задыхаясь, склоняюсь над кухонной раковиной и выплевываю таблетки. Неудача наполняет мой рот — горше, чем лекарства.
Откинув с лица запястьем волосы и открыв кран, наблюдаю, как последние пилюли закручивает водоворот. Ну и ладно. Назад дороги нет.
Поднимаю глаза: в дверях стоит мать Уильяма.
— Разумеется, я поеду с тобой, — заявляет Энн.
— Ты уверена, что достаточно хорошо себя чувствуешь?
— В данный момент да, — отвечает она, забирая чайник у меня из рук, — и, если честно, дорогая, мне терять нечего.
Медленно подплываю к стулу, пока Энн хлопочет на незнакомой кухне, словно это ее дом, а не мой. Беспомощно наблюдаю за ней.
— Не знаю, сколько придется пробыть там…
— Не волнуйся, милая. — Она кивает в направлении маленькой синей сумки с эмблемой британских авиалиний возле входа. — Там у меня все, что потребуется, и я не побрезгаю постирать всякую мелочовку в тазике, если надо.
Энн ставит на стол две чистые кружки и разогревает чайник. Она такая аккуратная и опрятная в своей кремовой блузке и твидовой юбке до середины икр. Я знаю, что она пережила уже две химиотерапии, но ее серебристые волосы по-прежнему идеально уложены, а скромный макияж безупречен. Единственная уступка болезни — старинная, с серебряным набалдашником тросточка. Уверена, когда мы доберемся до Парижа, все вещи Энн явятся из сумки в первозданном виде: слаксы — неизмятыми, как только что из химчистки, рубашки — хрустящими, щеголяющими полным набором пуговиц, туфли — начищенными до блеска, с газетными вставками, тщательно упакованными в индивидуальные холщовые мешочки, чтобы их безупречные шпильки не испортили одежду. Даже до рождения детей не было случая, чтобы я путешествовала без двух раздутых, потрепанных чемоданов, и, как бы тщательно я ни складывала вещи, все, что я потом распаковываю, походит на смятые коврики из мешка с гуманитарной помощью.
Несмотря на ее исполненную благих намерений приветливость, я чувствую себя беспомощной и съежившейся. Вот он, изъян деловитости Энн: если хочешь, чтобы работа спорилась… То же самое делает Уильям, внезапно осознаю я. Он управляет и контролирует, душит меня своей мощью.
Мне хочется попросить Энн оставить меня в покое, дать жить своей жизнью, но, конечно, я этого не делаю. Как всегда.
Сабин Лавуа грациозно пожимает плечами:
— Если бы вы сначала позвонили, не пришлось бы предпринимать напрасное путешествие.
— Я не хотела спугнуть Кейт, — поясняю я.
— А теперь вышло, что она уже уехала.
Энн стоит рядом; взгляд ее глаз не уступает льдистостью взгляду этой француженки.
— Быть может, нам следовало бы войти и не обсуждать подобные проблемы на улице?
После некоторых колебаний мадам Лавуа коротко кивает и поворачивается, собираясь идти. Вслед за ней мы оказываемся в напыщенной, в стиле рококо, гостиной, заставленной золочеными стульями и прочей мебелью с витыми ножками и гнутыми подлокотниками. Гостиная производила бы впечатление, будь все предметы из одного периода — или хотя бы из одной страны. Трюмо эпохи Людовика XVI соседствует с испанской барочной дарохранительницей и двумя креслами итальянского Ренессанса. Парочка узких ваз из майолики середины девятнадцатого века взгромоздились на флорентийский буфет века шестнадцатого. В итоге гостиная являет собой некий гибрид арабского базара с распродажей «из багажника» где-нибудь в глубинке.
