— Мне пришлось возненавидеть тебя. Ты не понимаешь? Мне пришлось заставить себя поверить, что мне будет все равно, если ты… если тебя вдруг не станет. Я не хотела, — умоляюще добавляю я; слезы льются ручьями по моим щекам. — Я думала, что ты так поступила из-за меня. И не знала, как остановить тебя, чтобы ты больше этого не делала. Я так испугалась, что потеряю тебя… я должна была перестать любить тебя, должна была как-то защититься…
Мама кидается ко мне, обнимает меня.
— Кейт, о, Кейт! Ты была ни при чем, совсем ни при чем, — громко шепчет она, уткнувшись лицом в мои волосы. Потом берет мое лицо в ладони. — Кейт, выслушай меня. Я не собиралась этого делать. Я не собиралась убивать себя. И никогда не оставила бы тебя, понимаешь? Я люблю тебя и мальчиков — люблю больше всего на свете. Я просто была больна. Я сама толком не ведала, что творила.
— А если вдруг… если вдруг ты опять заболеешь?
— Как бы тяжело я ни заболела, больше я так никогда не поступлю. Я не понимала, что сделала с тобой. Я думала, все это касается только нас с папой, — и ошибалась.
— Я люблю тебя, мамочка, — всхлипываю я. — Прости, что я убежала.
— И я люблю тебя, Кейт, — отвечает она. — Я говорю тебе, теперь все будет иначе. Тебе больше не придется бояться, милая. Ни за кого из нас. Честное слово.
* * *
Уж не знаю, что там внушает мама папе, когда мы вместе приходим в гостиницу, но почему-то он не орет, не топает ногами и не делает всего прочего, чего я от него ожидала, а крепко обнимает меня, как будто обрел впервые за долгие годы.
Я падаю на кровать и сплю восемнадцать часов подряд, а когда просыпаюсь, на меня накатывает волна облегчения. Так бывает после кошмара — открываешь глаза и вдруг осознаешь, что жуть только приснилась. Словно с моих плеч свалился тяжелый камень. Меня больше ничто не страшит. Я осознаю, что все будет в порядке. Все будет в порядке!
В ванной обнаруживаю на внутренних сторонах бедер множество мелких синячков — как отпечатки пальцев. Произошедшее между мной и Мишелем отгоняю в глубину сознания. Что сделано, то сделано.
За завтраком не могу не заметить: в отношениях у мамы с папой явная перемена. Не знаю, что именно изменилось, но оба они какие-то чудные. Мама настаивает на том, чтобы мы все вместе отправились домой на поезде через туннель, и не разрешает папе задержаться в Париже на какую-то деловую встречу; однако удивительнее всего, что папа ни словом не возражает. Пока мы ходили по магазинам с бабушкой Энн, он отлучился и купил маме чудесный бледно-голубой шейный платок от «Гермес» — в точности как ее глаза. Он никогда не делал ей подобных подарков.
Поначалу мне кажется, что все дело в пережитой за последние несколько недель драме в стиле «Дней нашей жизни» и приключении с моим побегом в Париж, но даже когда мы возвращаемся домой, к прежней нормальной (или той, что считается нормальной в нашем доме) жизни, особенное отношение сохраняется. Каждый вечер папа приходит домой раньше семи и совсем не остается ночевать в Лондоне. Мама тоже успокоилась; конечно, она снова принимает свои «веселящие» таблетки, однако дело не только в них. Мама не прыгает радостно по округе, заводя новых друзей, — скорее она похожа на человека, выжившего после ужасной аварии, который решил, что останется калекой на всю жизнь, а потом взглянул на себя и осознал: все не так страшно, как казалось. Это только начало.
Все выглядит немного жутковато — но в хорошем смысле слова. Я теперь могу ходить в школу и испытывать приступы паники из-за экзаменов, как все нормальные люди. Не знаю, сколько продлится это состояние «покоя в нашем доме», но наконец-то я хотя бы чувствую, что имею право вздохнуть свободно.
Через три недели после возвращения из Парижа я сдаю последний экзамен, заваливаюсь в постель и сплю, типа, целую неделю.
Наконец, проснувшись поздно после обеда, сползаю вниз в Беновых спортивных шортах и старой футболке. Мама целыми днями работает в мастерской, так что я не удивляюсь, не застав на кухне ни одной живой души. Поджарив несколько тостов и намазав их «Мармайтом», сижу и жду, пока закипит чайник, бегло просматривая заголовки в «Мейл». И тут вдруг на кухню заходят мама с папой и садятся напротив меня, словно собираются проводить собеседование.
Перевожу взгляд с одного на другого.
— Что происходит?
— А я думала, ты не любишь «Мармайт», — нервно замечает мама.
— Вообще-то нет, но сейчас что-то захотелось. Мам, а почему папа не на работе? Что-то стряслось?
— Ничего такого, — вздыхает папа. Он весь какой-то измученный и посеревший. — Мы должны сказать тебе что-то важное. Просто мы ждали, когда ты сдашь экзамены.
— Так я и знала. Вы разводитесь, да? Для этого вы все это…
— Дело в тебе, Кейт. Мы хотим поговорить с тобой насчет университета.
Я отвожу взгляд.
— Какой в этом смысл?
— Выслушай отца, — резко одергивает мама.
Иногда я начинаю сомневаться, так ли хорошо получить Эту Новую Маму.
