— Проще некуда — заявить, что не кто иной, как я, своими разговорами довела твоего отца до могилы. Не сомневаюсь, ты мусолишь именно эту версию. Вся беда в том, что такое не стереть. Ты до сих пор винишь в его смерти себя. Потому ты и женился на Бэт.
— Ах, ну пожалуйста! Не надо кормить меня своими долбаными фантазиями на психологические сюжеты, — огрызаюсь я — впрочем, не слишком убедительно. — Ты ни малейшего понятия не имеешь…
— Уильям, ты не должен был винить себя за то, что сделал твой отец.
— Черт тебя побери! Я сам прекрасно знаю! Ты столкнула его в пропасть — не я! Только и твердила ему, что он неудачник, только и разглагольствовала о том, какой он бесполезный и жалкий…
— Когда?
— Что «когда»?
— Когда ты слышал, чтобы я ему такое говорила?
— Господи, да какая теперь разница? — Я резко склоняюсь вперед, обхватив голову руками. — Что бы он там ни хотел услышать, я не смог ему сказать; и вот он разметал свои мозги по всей комнате — конец фильма! И не нужно мне тут разводить университетскую психологическую чушь, ма! Я обрюхатил женщину и женился на ней. Забудь бред об искуплении. Она залетела, я совершил благородный поступок. Я и понятия не имел, что являюсь чертовым магнитом для самоубийц, пока не стало слишком поздно.
— Никогда не слышала подобной глупости. Вот уж воистину магнит для самоубийц! Все дело в болезни, ты же знаешь…
— Какой болезни? О чем это ты?
— Уильям, твой отец страдал маниакальной депрессией. Я резко вскидываю голову.
— Нет. Я бы… не может быть — я же знаю, что такое маниакальная депрессия!
— Тогда тебе должно быть все ясно. Я думала, ты понимаешь. Оказывается, у него это наследственное, — хотя, конечно, я узнала обо всем только после его смерти. Разбирая вещи, я откопала на чердаке старую семейную фотографию. В заднем ряду стоял мальчик — у него был не вполне нормальный вид. Еще у твоего отца была тетка, которую держали взаперти; она умерла еще в молодости. — Мама горько усмехается сама себе. — Я думала, что смогу спасти его. Вот видишь, не такие уж мы и разные.
Я бы знал. Не верю.
Не мог же я так ошибаться.
Пытаюсь дать отпор:
— И ты ждешь, что я поведусь?
— Меня можно назвать кем угодно, только не лгуньей.
Мысленно возвращаюсь в детство, смотрю на него через призму своей жизни с Бэт. Неординарность отца кипит энергией — бесконечные неоконченные прожекты «сделай сам». Временами — необъяснимо-мрачное настроение: «У твоего папы выдался тяжелый день. Пусть поспит». Дважды — я тогда был еще совсем маленьким — отец пропадал на несколько месяцев: быть может, лежал в клинике — теперь приходит мне в голову.
О Господи милосердный. Если моя мать выдержала хоть половину того, с чем мне пришлось смириться, живя с Бэт…
Молчание между нами затягивается.
— Твой отец не был глупцом. Он знал: не все мои слова были сказаны всерьез; он понимал, что меня злил не он сам, а его болезнь. И все же многого мне не следовало говорить. В этом смысле, быть может, на мне и лежит часть вины. Но ты ни в чем не виноват. Потеряв работу, твой отец перестал пить лекарства. Ты прожил с Бэт достаточно долго и понимаешь, что это означает. Никакие твои слова или поступки не изменили бы ситуацию.
Лекарства?
В том не было моей вины?
В том не было моей вины…
— Уильям, я потратила больше тридцати лет, пытаясь исправить неисправимое, — пылко продолжает моя мать, хватая меня за рукав. — Эти попытки превратили меня в нечто неузнаваемое, снедаемое гневом и горечью. В конце концов, я стала срываться не оттого, что ненавидела твоего отца, а оттого, что ненавидела перемены, произошедшие со мной из-за его болезни. Не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку, сын. Не хочу, чтобы ты стал желчным и ворчливым. Знаю, тебе нужно принимать во внимание детей, но не делай того, что делала я: не становись предметом их презрения.
Я стряхиваю ее руку, но без злобы. О Господи, да мы все просто находка для психиатра. А я-то полагал, что это женщины выбирают себе мужей по примеру отцов.
Конечно, она права. Она не понимает лишь одного: слишком поздно. Я уже ненавижу себя. По натуре я однолюб. Я верю в честность, преданность и любовь. И при этом большую часть жизни я изменял жене.
Моя мать с трудом пытается подняться, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Вдруг я потрясенно осознаю, как сильно она сдала.
— Бэт хорошая женщина, — веско заявляет она. — Но не для тебя.
Я начинаю хохотать, не веря своим ушам.
— Ну и змеюка же ты подколодная! Все эти годы она вела себя с тобой честно, позволяла видеться с детьми, привезла с собой в Париж, а ты теперь советуешь мне ее бросить!
— Я просто предупреждаю, что может случиться, если ты этого не сделаешь.
Пристально смотрю в глаза женщине, которая дала мне жизнь, от которой я унаследовал подбородок, характер и безжалостную амбициозность, — и не ощущаю ничего. Своего рода прогресс, учитывая мои чувства к ней в последние двадцать лет.
Сколько осталось невысказанным.
— Это ничего не меняет, — с трудом выговариваю я. — Ты не можешь вот так просто вплыть в комнату, сказать свое слово и ждать, что между нами все сразу наладится.
