Порой непосвященному может прийти в голову мысль, что в этом методе нет ничего особенного, что человек, находясь в одиночном заключении, не станет испытывать особых страданий в силу способности мозга к рассуждениям и умению избавить себя от скуки, – такие люди как бы вопрошают: а в чем наказание? Для некоторых из них, начитанных и разносторонних, уставших от общения, такой исход и вовсе покажется благословением и долгожданным отдыхом. Но осталось бы их мнение неизменным, попытайся они представить на месте здорового рассудка – поврежденный, а на месте ясных мыслей – мысли жуткие, маниакальные? Считали бы так, если бы знали о существовании демонически звучащих голосов, не дающих покоя ни днем, ни ночью, голосов, требующих нанести себе или другим увечья, криков, которые нельзя заглушить усилием воли, при том что источник их находится на спутанных перекрестках собственного сознания? Как отнеслись бы они к подобному заключению, если бы нервные центры их были перевозбуждены, а тело одолевала мания непрерывного движения. Как чувствовали бы они себя, если бы их нездоровый мозг больше не способен был порождать связные мысли и вместо них воспроизводил клубок чуждых ему воспоминаний. И напротив, что, если бы все когда-либо увиденное и услышанное предстало перед их взором одномоментно, без всякого порядка и хронологии, и постоянно видоизменялось, не позволяя осознать или осмыслить хотя бы один фрагмент этой пугающей реальности. И пусть прибавятся сюда проснувшиеся инстинкты: звериный аппетит, неукротимое сексуальное желание или страсть к убийству живого существа, а ведь подобные влечения непременно просыпаются всякий раз, когда отсутствует самоконтроль. Как бы им понравилось такое положение дел и как долго они смогли бы продержаться, оставшись наедине с подобным
Известен случай с одним пациентом, разуму которого, не слишком поврежденному, после пребывания всего лишь сутки в изоляции был нанесен непоправимый ущерб. Мужчина, совершивший небольшую провинность, никогда до этого не испытывавший галлюцинаций, был отправлен в карцер. После нескольких часов заключения он принялся метаться по клетке, пытаясь спрятаться от пугающих видений, явившихся ему. Он кричал и молил, чтобы его спасли от чудищ, которые поедали его живьем. Но они не покинули пациента и после выхода из одиночной камеры, а продолжали измываться, что в конечном счете привело к трагедии: он утопился в ведре с водой.
Только наедине с собой к человеку приходят до той поры выжидающие безжалостные монстры, и там, в камере изоляции, они принимаются за истязание его души тысячей орудий.
Такова краткая история Лондонской королевской больницы Бетлем, которая с XIII века прошла путь от приюта для бедняков до старейшей из клиник для душевнобольных, успешно функционирующей и по сей день.
А в 1992 году, когда Чад Мелтон, без двух минут выпускник художественной академии Слейда, решил посетить Бетлем, чтобы познакомиться с Оскаром Гиббсом, клиника уже являла собой образец если не совершенного, то в полной мере компетентного и гуманистически ориентированного медицинского учреждения.
К тому времени Бетлем давно стряхнул ярмо позора, темным пятном лежавшее на его фасаде, и теперь был готов принять в свои стены любого нуждающегося в грамотной врачебной помощи. Пациентам предоставлялись светлые палаты, внимательный персонал, полезная пища и качественно организованный досуг: теннис, бильярд, музыкальная и художественная комнаты, зал для танцев и парк для прогулок. В его корпусах размещали пациентов с недугами разной степени тяжести, от легких случаев, требующих минимальной коррекции, до недееспособных преступников, отбывающих срок в отделении для особо опасных пациентов.
В Бетлеме насчитывалось четырнадцать корпусов, не считая часовни. В одном из этих зданий, Чад не знал, где именно, жил Оскар Гиббс, сумасшедший художник, который попал сюда в юном возрасте и наверняка не ожидал для себя подобной участи – остаться на целых сорок лет. В одном из этих зданий находилась палата, где обитал молчаливый мастер, вставший на путь отшельника, положившего на алтарь искусства все, что когда-либо имел. Там он спрятался от всех в уверенности, что никто из внешнего мира не сможет до него добраться. И именно туда, в Бетлем, вознамерился попасть Чад, и, подгоняемый сроком сдачи финальной картины, он торопился.
Прошло не больше недели с того неудачного свидания с Амандой, после которого она ни разу не позвонила, когда после занятий Чад разыскал профессора Торпа и подошел к нему с предложением. Выслушав его, Торп озадаченно нахмурился и, так как разговор происходил на Юстон-роуд, предложил зайти в оживленный паб неподалеку.
Они расположились у окна, за липким столом, на который оба поставили пивные бокалы. На барной стойке бубнило радио, светильники тускло горели, уличный свет бросал хмурые блики на потертые столы и пыльный ковер. Профессор Торп снял пиджак, оставшись в рубашке и жилете, и, не распуская галстука, припал губами к бокалу. Стекла очков отражали взволнованное лицо его собеседника.
