Цепи меланхолии полностью

– Послушай, Чад, то, что ты затеял, не принесет той пользы, на какую ты надеешься. – Тон профессора был резок. – Оскар не захочет говорить с тобой, за эти годы не нашлось человека, которому он сказал бы хоть слово. На него не действуют увещевания, врачи и медицинские препараты. И хоть физически он говорить способен, все же он предпочел раз и навсегда перестать пользоваться речевым аппаратом. Он не ответит тебе, даже если ты протянешь ему блокнот и попросишь написать ответ, даже если схватишь его за плечи и примешься трясти, как дерево, в надежде, что на тебя свалится хоть один плод. Можешь умолять о краткой беседе или единственной реплике, будешь ждать кивка головы или взгляда, он не откликнется на твой призыв. Если бы Гиббс был расположен к общению, не сомневайся, я бы сам давно навестил его.

– Но должен же быть способ! – воскликнул Чад, раздосадованный настроем профессора. – Неужто я не могу прикинуться врачом, чтобы хоть ненадолго взглянуть на него, хотя бы понаблюдать за тем, как он рисует?

– Ты этого хочешь? Увидеть, как он творит?

– Я хочу этого больше всего на свете. Кажется, я не желал еще ничего так сильно, как встречи с ним. Я одержим мыслями о его таланте, о гении.

– Но когда ты успел так проникнуться этими мыслями? – спросил Торп.

– Вы заставили меня лишиться сна своими рассказами.

– У меня и в мыслях не было!

– Подумайте еще, профессор, быть может, вы пошлете в клинику письмо с просьбой о посещении, ведь вы упоминали ваше знакомство с Оскаром в юности.

– Это было очень давно, я сильно изменился с тех пор. Оскар не вспомнит меня, мы были только товарищами. А даже если и вспомнит, с чего бы ему менять мнение и соглашаться на встречу? Что во мне такого, без чего он не смог бы прожить еще двадцать лет в тех же условиях? По всей видимости, он наслаждается изолированностью от мира и не ищет ни дружеских, ни каких-либо иных связей.

– У него не осталось родственников?

– Мать его умерла, когда он был маленьким, отца наверняка давно нет в живых. Оскар был единственным ребенком, и если у него и есть какие-то родственники или связи, я о них ничего не знаю. Впрочем, была одна девушка. Насколько мне известно, Оскар успел сходить с ней на пару свиданий до того, как его заперли в Бетлеме. Если я правильно помню, она была дочерью близких друзей отца Оскара.

– Вы знакомы с ней?

– Не довелось. Но уверен, она могла бы сделать его счастливым.

Чад о чем-то задумался.

– Прошу, не заставляй меня жалеть о том, что я согласился на этот разговор. – Торп смерил его удрученным взглядом. – Я вижу тебя насквозь.

– А вдруг мне удастся…

– Брось! Тебе не отыскать ее, столько лет прошло! Сам посуди, ему было девятнадцать, ей на два года меньше. Ее любовь, вероятно, прошла сразу же, как только у Оскара возникли проблемы. В таком возрасте все недостатки кажутся милыми несовершенствами, но лишь до той поры, пока оба партнера способны удерживать внимание на объекте страсти. Но как только один понимает, что другой не способен подарить ласку, то любая, даже самая крепкая увлеченность непременно угаснет.

– Должен же он помнить, что когда-то любил!

– Оскар всецело отдан искусству, это его мания, страсть. С ней он вступил в отношения, ей отдал сердце и любовь без остатка. Все остальное для него лишено смысла.

– Вы говорили, что видели его другие работы. Те, что не выставлены на всеобщее обозрение.

– Да, у него множество картин, большинство находится в хранилищах Бетлема.

– Не в музеях?

– Увы, музеи ищут громкие имена. Современный автор им нужен, чтобы представить публике, а старым мастерам уже воздано по заслугам. Кураторы просто не знают, что делать с художником, не способным отличить одну свою работу от другой. Да, я видел картины Гиббса и считаю, что они должны остаться в подвалах Бетлема навечно.

– Но почему?

– Ты удивишься, но они не несут в себе смысла, хоть и выполнены безупречно с технической точки зрения. Спрятанные от публики работы – буду откровенен – это делирий[18] в чистом виде, весь ужас сумасшедшего, запечатленный с помощью кисти и красок. Я видел их лишь раз, но до сих пор не могу избавиться от гнетущего впечатления.

– Что так потрясло вас?

– В них ужасает абсолютно все: экспозиция, цветовые решения, фигуры, сопоставление динамики и статики. Но главное, что при видимой недосказанности, полной иллюзии непостижимости они удивительно говорливы: скроены так, чтобы у зрителя не осталось ни малейшего сомнения в том, что человек, написавший их, – самый настоящий безумец. Да… – Он задумчиво погладил бороду. – Мы привыкли видеть вещи такими, какие они есть. Вот окно, за окном улица. Мы воспринимаем ее одинаково, и если захотим изобразить на разных холстах, результат будет различаться деталями, колоритом, но в целом мы с тобой, как два здравомыслящих человека, видим примерно одно и то же. Оскар Гиббс не видит мир, как мы. Его мир – это особое место, в котором порядок вещей устроен иным образом: неодушевленные вещи на его полотнах обретают душу.