Их и вправду было пятеро: три женщины и двое мужчин. А еще пять стульев, пять холстов и пять неведомых душевных недугов.
Арлин представила Чада и пояснила, что с этого дня он будет курировать группу. Чад увидел пару улыбок и, ободренный, сделал шаг. «Вот мои ученики, люди, едва ли нуждающиеся в учителе», – подумал он, разглядывая незнакомые лица и руки, запачканные краской, – вероятно, он застал художников за работой.
– Пожалуйста, продолжайте. – Он деловито кивнул, размышляя о том, чему дает отсчет, каких демонов выпускает на волю.
Чад, никогда прежде не курировавший других художников, с любопытством наблюдал, как пять голов вновь склонились над столом и пять пар рук продолжили начатое. Готовность приняться за дело вот так сразу, без долгих раздумий и подготовки, удивила его, эти люди не ждали вдохновения, казалось, они желали лишь одного – дозволения вернуться к прерванному занятию.
Арлин присела в углу, откуда могла следить за классом. Мягким движением головы она сделала знак, чтобы Чад приступал. «Смотрите, – как бы говорили ее живые глаза и горделиво вскинутый подбородок. – Смотрите и преисполнитесь восторга! Перед вами творчество великой чистоты, внемлите ему, пока призрачный свет его реет над вами».
Чад решил не садиться, а обойти стол и понаблюдать за работой. Его внимание привлекла женщина, сидевшая дальше всех от входа. На вид ей было не больше сорока, лицо ее показалось Чаду удивительно спокойным, когда она, склонив голову, мягко касалась бумаги беличьей кистью, а затем чуть отклонялась назад, чтобы оценить результат. Чад не любил работать акварелью, предпочитая пастозные материалы, но всегда с удовольствием смотрел, как ею пишут другие. Он решился подойти. Стараясь ступать тихо, чтобы не беспокоить остальных, он приблизился к Мэри – так, судя по наклейке на груди, звали женщину – и остановился, рассматривая из-за плеча рисунок, над которым она работала. Эта была хорошо прописанная картина. Безо всяких усилий он смог рассмотреть стоящий на холме дом, сбегающую к реке тропинку и небольшую лодчонку, качающуюся на волнах. В плоскодонке сидел мужчина и прилаживал весла, к нему по тропинке бежала девочка, позади весело трусил пес, над головами фигур раскинулось голубым куполом небо такой высоты, что Констебл[24] со своим
Чад напряг зрение, готовый наткнуться взглядом на какую-нибудь зловещую деталь, несущую отпечаток болезни, скрытый символ, зашифрованный в водной глади или ветвях опушенного листвой дерева. Но все было ясно, он видел лишь то, что предстало его взору: светлые, чистые цвета, правильные пропорции. Это был уравновешенный, идиллический рисунок; Чад отметил прозрачность воздуха и точность форм, ощутил покой и жизнерадостность каждой детали. Если внутри этой женщины и обитали монстры, то либо она не желала их обнаруживать, либо находилась на пути к выздоровлению. И хотя Чад впервые в жизни видел Мэри, он вдруг ощутил, как сердце его забилось от нечаянной радости. Нет сомнений, что она профессиональная художница, привыкшая быть за кадром и писать семью с натуры. Так легко представить ее за этюдником погожим летним днем, а вечером – в окружении домочадцев, заботливо нарезающую овощи к ужину; весь ее облик был пропитан домашним уютом и теплом. И пусть залитая солнцем студия меньше всего напоминала больницу, все же Мэри было здесь не место. «От ее кожи не должен исходить этот неприятный запах лекарств, – подумал Чад. – Она не должна сидеть за общим столом с другими пациентами, это несправедливо!» Но Мэри была здесь, а это означало, что, несмотря на видимое благополучие, в душе у нее все же произошли или происходили изменения. Словно прочитав его мысли, Мэри обернулась, и ее длинные темные волосы рассыпались по плечам. Она застенчиво улыбнулась и подвинула рисунок ближе к краю стола, чтобы Чад смог получше рассмотреть его.
– Красиво. – Он по-отечески кивнул, подумав, что лучше сразу дать понять, что, несмотря на возраст, способен держаться как профессионал.
Лицо Мэри осветилось радостью, щеки порозовели.
– Я почти закончила. – Голос у нее оказался тихим и бархатистым. – Осталось только немного поработать с травой. – Она вновь обернулась к столу и внимательно посмотрела на картину. – Только мне кажется, я что-то упустила, никак не могу понять, что именно. – В задумчивости она прикусила нижнюю губу. – Как думаете, стоит начать заново?
– Начать заново?
– Да, это ведь акварель, ее сложно исправлять.
– Кажется, картина и так хороша, я бы не стал менять ее. Но если вы недовольны, я сейчас принесу еще бумаги.
Чад без труда нашел на полке стопку чистой акварельной бумаги, достал шероховатый лист того же размера, а затем помог Мэри заменить предыдущий на новый.
