Стиглер тоже кивнул, а потом ухмыльнулся и искоса взглянул на Лундта.
– Я знаю только, что на прошлой неделе с ним была какая-то девушка. Наверное, он занимается не только чтением.
– Ну, вы же знаете эти городские манеры, – сказал Лундт. – Они не считают, что нужно жениться.
Лундт не раз вспоминал о Кэрол после встречи с ней. Сам он был несчастливо женат и старался проводить с женой как можно меньше времени. Вот и сегодня он пришел один.
– А даже если и женятся, – добавил он, – то ненадолго. Помяните мое слово, однажды город будет уничтожен пламенем, как Содом и Гоморра.
Люди вокруг согласно закивали, и лишь несколько воздержались.
– Я говорил об этом с Сарром, – сказал Вердок. – Но с ним спорить без толку. Я ему говорю: неправильно брать с человека деньги и звать его гостем. Но Сарр ведь как: ему что в голову взбредет, так ничем не выбьешь.
– Беда не в этом, – сказал ван Миер. – Неправильно приводить в нашу скромную общину такого человека, который Бога не боится и не знает наших законов.
– Наша Рахиль только вчера об этом жаловалась, – заметила его жена. – Говорит, Амос не хочет, чтобы его дети знали о таких вещах.
– Мне кажется, не стоит нам беспокоиться о «таких вещах», – сказала Лиза. – По крайней мере, теперь. Мы можем лишь довериться Господу, молиться и оставаться бдительными.
Она умолкла, ожидая привычных «аминей», но остальные не торопились.
Минна медленно вышла из кухни. В руках она держала широкий поднос с расписанной вручную каймой, но выведенные на дереве розы почти полностью облупились. В дверях молодая женщина пригнулась, чтобы не удариться головой о низкую притолоку.
– Ну вот, Ханна. После этого вы отлично уснете.
Старуха сидела в постели и смотрела в открытое окно рядом с кроватью. Она не оглянулась, когда Минна вошла, и повернула голову, только почувствовав, как ей на колени опустился поднос. Ханна с раздражением поглядела на плошку с овсяной кашей и кружку горячего молока.
Прохладный ветерок принес с улицы ароматы сырой земли и летней листвы, почти перебив царствовавшие в комнате запахи болезни и ветхости. По сетке на окне блуждали насекомые. Минна прислушалась к звукам ночного леса, окликам живых созданий, пению лягушек и сверчков.
Ханна скривилась, попробовала ложку каши и сделала глоток молока. Потом резко поставила кружку на поднос и помотала головой.
– Нет, – сказала она, отмахиваясь от еды. – Я не могу уснуть! Не одно, так другое. Сначала этот гром, от него у меня болела голова, а теперь это! Слишком уж тихо.
Минна натянуто улыбнулась.
– Тихо? Со всей-то этой суетой? Вы просто послушайте сверчков, выпейте немного молока – я добавила в него мед – и уснете как дитя.
– Хфф, – пробурчала старуха. – Скорее уж как покойник!
Она сделала еще несколько глотков молока, потом опустила чашку и развернулась в постели, чтобы снова выглянуть в окно.
– Смотрите, чтобы он не упал, – окликнула ее Минна и показала на поднос, который опасно накренился на сторону. Потом она вышла из комнаты, снова склонив голову на пороге.
Ей нужно было помыть посуду. В крошечном домике не было проточной воды, так что Минна взяла висящее рядом с рукомойником ведро и вышла наружу, к колонке. Схватившись за ручку, принялась энергично ее качать. Руки женщины были сильными, как у мужчины. По небу у нее над головой пронеслась падающая звезда.
Из дома донесся грохот разбитой посуды.
Осколки разбитой плошки поблескивали в луже каши. Перевернутая кружка лежала на половике. Минна отметила все это прежде, чем увидела Ханну, наполовину выпавшую из кровати. Губы старухи растянулись в гримасе, глаза выпучились, скрюченные пальцы хватались за горло. Из разинутого рта донесся последний предсмертный хрип.
Минна была сильной девушкой, ей уже доводилось видеть смерть. Она не закричала. Она схватила Ханну за плечи, потрясла ее, похлопала по бледному помертвевшему лицу, поискала сердцебиение. Все напрасно.
– Милосердный Господь, – прошептала она, – в бесконечной доброте своей прими душу сестры Ханны. Аминь.
Потом женщина аккуратно уложила покойницу на кровати, накинула ей на лицо одеяло и наклонилась, чтобы убрать осколки и пролитые еду и молоко. Она закричала, только когда подняла чашку. На половике извивалось крошечное белое существо не толще детского пальца.
Три часа утра. Здание спит. Снаружи в темноте стучит по асфальту холодный дождь. Фонарь на углу отражается в маслянистой луже. Далекие столбы скрываются в тумане.
В слабо освещенном подъезде никого нет. Босиком, в мешковатых штанах и рубашке, с небольшой сумкой инструментов в руках Старик крадется по лестнице в подвал. Перед ним открывается лабиринт коридора: в углах лампочки в металлических сетках, потолок нависает всего в футе над головой, как будто придавленный тяжестью здания. Откуда-то доносится гудение громадных механизмов.
