4. Акакий, настроенный враждебно к Евномию за рукоположение его в епископы Кизики, вместе с ним обвинил и Евдоксия в том, что он, не заручившись всеобщим согласием, поставил епископом ученика Аэциева: ведь тот пылкой ревностью к ереси изо всех сил старался превзойти своего учителя. И так преуспел он в клевете, что Констанций, вняв ему, призвал в Антиохию Евномия. Лишь только он прибыл, Констанций велел ему предстать для испытания перед судом собора. Однако когда собору потребовался обвинитель — не вызвался никто; Акакий же, охваченный страхом — ибо он был совершенно уверен, что одною клеветою перед императором вконец уничтожит врага, — теперь хранил глубочайшее молчание. Констанций, узнав об этом, заподозрил, что Акакий скорее из чувства вражды, нежели в защиту справедливости возвел обвинение против Евномия. Поэтому он приказал Акакию немедленно возвратиться в свою епархию, а рассмотрение настоящего дела отложить до более значительного собора.
5. Среди таких забот до Констанция дошла молва о мятеже Юлиана[1241]. По этой причине он тотчас отправился в Константинополь, одновременно распорядившись составить собор в городе Никее, дабы исследовать иносущие (τό ετεροούσιον). Но, достигнув Мопских ключей[1242], он занемог и там, окрещенный Евзоем, вместе с жизнью навсегда оставил попечение и о царстве, и о неправедных соборах.
6. Когда Констанция несли для погребения, прибывший к тому времени в Константинополь Юлиан шел перед гробом без диадемы, в знак уважения к умершему[1243], которого лишь недавно намеревался сам лишить жизни.
7. Юлиан, узурпировав царскую власть, вернул из изгнания Аэция, помня, что тот подверг себя опасности ради Галла: и не ему одному, но всем тем, кто был изгнан за церковные догматы, он возвратил их епархии.
1. Юлиан, захватив силою царскую власть, своими указами предоставил язычникам полную свободу с тем, чтобы не было забыто ни одно их учение, христиан же постигли тягчайшие и неизъяснимые бедствия[1244], ибо язычники повсюду терзали их всеми возможными мучениями, неизвестными доселе пытками и изуверскими казнями.
2. Говорит Филосторгий, что в то самое время, когда Георгий, епископ Александрийский, председательствовал в соборе и принуждал единомышленников Аэция подписать ему осуждение, внезапно ворвались язычники и, схватив Георгия, долго ругались над его телом, а под конце предали огню[1245]. Нечестивый же сей писатель утверждает, будто бы руководителем сего злодеяния был Афанасий, ибо после гибели Георгия он возвратил себе прежний престол и с радостью принят был александрийцами[1246].
3. О статуе Спасителя нашего, которую благочестивая женщина, страдающая кровотечениями, воздвигла в благодарность за милостивое исцеление, — Филосторгий пишет, что стояла она в городе возле источника и вместе с другими статуями являла посетителям сего места приятное и привлекательное зрелище. У подножия статуи Спасителя произрастала трава, служащая вернейшим средством против всех болезней, в особенности же от чахотки, — это и стало причиной особого к ней внимания. Ибо со временем стерлась память как о том, кого изображала статуя, так и о причине, по которой она была поставлена. Весьма долго стоя под открытым небом без всякой защиты, она была на значительную высоту засыпана землею, которую, особенно в дождливую погоду, наносило к подножию статуи с более возвышенных мест, так что буквы, составляющие посвятительную надпись, были скрыты от глаз.
Итак, когда произвели тщательное исследование и нижнюю часть статуи расчистили от земли, вновь открылись письмена, объясняющие все обстоятельства. Но чудесная трава с того времени больше уже не попадалась ни в том месте, ни в каком бы то ни было другом; статую же установили в церковном диаконике, где окружили надлежащей заботой и попечением, но никоим образом не поклонялись ей и не почитали. Ибо не было дозволено поклоняться изображениям из меди или какого-либо иного материала, а посему ее лишь поставили на почетное место и приходили туда, желая увидеть изображение и засвидетельствовать тем самым свою любовь к Первообразу.
И вот, в царствование Юлиана, жившие в Панеаде язычники в нечестивом порыве статую эту скинули с подножия и, привязав за ноги, протащили по главным улицам уже после того, как всю ее переломали и разбили на части. Отделившуюся от шеи голову некто, со скорбью взиравший на происходящее, втайне поспешно унес и берег, насколько то было возможно. Филосторгий свидетельствует, что видел ее собственными глазами.
Город Панеад некогда назывался Даном, по имени Дана, сына Иакова, который стал родоначальником обосновавшегося здесь племени; по прошествии времени город был переименован в Кесарию Филиппову, а когда язычники поставили в нем статую Пана, получил название Панеада.
