Подобно тому, как Наполеон пересек всю Францию от Канн до Парижа без единого выстрела, Цезарь пересек всю Италию, от Равенны до Брундизия и от Брундизия до Рима, не пролив ни капли крови.
Сравните теперь его вступление в Рим со вступлениями туда Мария и Суллы.
С этого часа для Цезаря начинается новая эпоха.
Эпоха, только что столь несчастливо завершившаяся для Помпея; эпоха, в которой люди показывают истинную меру своего величия.
Эпоха диктатуры!
Первое, о чем позаботился Цезарь по прибытии в Рим, — это дать сенату приказ собраться.
Сенат собрался.
Цезарь явился туда не так, как Людовик XIV в Парламент — с хлыстом в руке, а исполненным спокойствия, без смирения, но и без надменности.
Он расквартировал свои войска в окрестностях Рима и вступил в него почти в одиночестве.
Так что повадок диктатора у него не было.
Однако и просителем он не выглядел.
У него был вид человека, уверенного в своем праве.
В нравственном отношении он совершил свое 18 брюмера.
Он разъяснил сенаторам, что никогда не стремился ни к какой должности, доступ к которой не был бы открыт для любого римского гражданина;
что он выждал время, предписанное законами, чтобы вновь домогаться должности консула;
что, несмотря на противодействие его врагов и на шумиху, поднятую Катоном, народ решил, что он вправе это делать, даже пребывая в отсутствии.
Он говорил о своей умеренности, о своем терпении.
Он просил их вспомнить, что он предлагал распустить свои войска, если Помпей поступит так же.
Он наглядно объяснил им неправоту его врагов, желавших навязать ему законы, которых не признавали сами.
Он обвинил их в том, что они предпочли предать Италию огню и мечу, лишь бы ни на йоту не поступиться своей властью.
Он попрекнул их двумя своими легионами, которые у него отняли.
Он напомнил о насилии, которое применили к трибунам, так что Марк Антоний и Квинт Кассий были вынуждены покинуть Рим, переодевшись в рабское платье, и бежать под его защиту.
Он напомнил, как настойчиво добивался встречи с Помпеем, чтобы уладить все полюбовно и без пролития крови.
Он попросил сенат, принимая все это во внимание, вместе с ним позаботиться о Республике.
Он заявил, однако, что если сенат откажет ему в содействии, то он возьмет всю заботу о Республике на себя одного, полагая, что ему будет проще обойтись без сената, чем сенату без него.
Иначе говоря, прикрываясь кажущейся умеренностью, он объявлял себя полновластным хозяином.
Тем не менее он предложил отправить к Помпею посольство, которое вновь предложит ему примирение.
Эта речь Цезаря вызвала горячее одобрение и даже бурные рукоплескания.
Но, как только речь зашла о назначении в состав посольства, никто не пожелал принять в нем участие.
Все помнили, как Помпей во всеуслышание заявил в сенате:
— Я не делаю никаких различий между теми, кто остается в Риме, и теми, кто встает на сторону Цезаря.
Цезарь был менее нетерпимым.
Он заявил, что считает своим другом всякого, кто не воюет с ним.
Три дня прошли в переговорах, которые ни к чему не привели.
На третий день Цезарь отказался от своего предложения.
Возможно, он был весьма рад, что не заставил всех этих трусов на что-нибудь решиться.
Тем временем мягкосердечие Цезаря — мягкосердечие, мотив которого искали в политике и которому отказывали в его единственной и подлинной причине, то есть в том, что оно было в его характере, — тем временем, повторяем, мягкосердечие Цезаря, непривычное, неведомое и неслыханное в подобных обстоятельствах, придавало его врагам смелости.
Кончилось это тем, что в момент его отъезда в Испанию, когда он хотел взять из государственной казны деньги, необходимые для того, чтобы выступить в поход, трибун Метелл воспротивился этому.
— В чем дело? — спросил Цезарь.
— Законы запрещают это, — ответил Метелл.
Цезарь пожал плечами.
— Трибун, — сказал он ему, — тебе следовало бы знать, что время, когда действует оружие, отлично от времени, когда действуют законы. Если тебе так невыносимо видеть то, что я намерен сделать, уйди с моей дороги; война не терпит подобной свободы слова. Когда я сложу оружие, когда будет заключен мир, ты сможешь разглагольствовать в свое удовольствие. Я говорю тебе так по доброте душевной, пойми это, трибун; ибо я здесь по праву сильнейшего; ибо ты и все те, кто находится здесь, вы целиком в моей власти, вы принадлежите мне, и я могу делать с вами все, что захочу, ибо, по большому счету, вы мои пленники.
И, поскольку Метелл хотел возразить ему, Цезарь добавил:
— Берегись, ибо мне проще убить тебя, чем сказать тебе, что я это сделаю.
Метелл не захотел слушать дальше и удалился.
Цезарь вошел в храм Сатурна, обнаружил сокровищницу открытой — напомним, что консул Лентул обратился в бегство так поспешно, что у него не хватило времени закрыть ее, — и без всяких затруднений взял столько денег, сколько ему было нужно для ведения войны.
Светоний говорит о трех тысячах фунтов золота.
Перед тем как уйти в Испанию, чтобы сражаться там с Афранием, Петреем и Варроном, тремя легатами Помпея, он в последний раз огляделся вокруг.
Вот что он увидел:
Котта удерживал Сардинию;
Катон — Сицилию;
