Он поднял левую руку и положил ее ладонью на мой затылок, посылая плотный жар, прокатившийся по моему телу только для того, чтобы поселиться в моем животе. Я ему улыбнулась. Он, заигрывая, улыбнулся в ответ, и я прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать смех. Он сжал немного и опустил руку. Мне стало грустно, когда он убрал руку. Прикосновение никогда не казалось слишком долгим. Это невероятно для меня, что я так считаю.
Я обнаружила себя сожалеющей о прошлой жизни, потому что раньше позволяла парням часто меня касаться. Раньше я на самом деле никогда такого не чувствовала. Я ожесточилась против чувства вины, впрочем, знаю, как я об этом сожалею. Я стала выше, светлее, и, хотя горечь сожаления тягостно лежала у меня на сердце, это не значит, что я не могу двигаться вперед, что Бог не простит меня. Это также значило, что я прощаю себя, особенно потому, что я узнала, что
Прошло несколько минут, и старшие дети присоединились к шуму. За всю свою жизнь я не видела настолько совершенно счастливых людей. Они кричали от радости, прыгали и ныряли, плескались и играли друг с другом. У них было это мгновение, и они были в восторге. У них была эта простая радость и это было бесплатно. Еще недавно, я бы никогда не думала, что это возможно. Для меня, единственный раз, когда была уверена, что счастлива, когда я могла выхватить мою банковскую карточку и пополнить ее.
Я приехала в Уганду выполнить назначенное судом наказание, но выполнение приняло совершенно неожиданную форму. Я приехала помочь учить этих детей, но взамен они учили меня.
— О чем ты думаешь? — спросил меня Ян, разглядывая берег и беззвучно считая всех поголовно.
— Ни о чем, — солгала я.
— Это не правда, — настаивал он, смотря на меня и подталкивая плечом.
— Хорошо, если ты хочешь знать, — я радостно толкнула его, радуясь короткому прикосновению, — я думаю о том, что я очень рада, что приехала сюда.
Его глаза расширились, и он пристально изучал меня.
— Что привело тебя к этому открытию?
— Они, — произнесла я, указывая на хохочущих сирот, плещущихся в воде.
— И как ты думаешь, Софи Прайс, почему они делают тебя такой счастливой?
— Они маленькие, смешные представители наивности, понимания. Никто не понимает так, как эти дети. У них нет ничего, никого, кроме нас, казалось нет никаких причин надеяться… но они все же есть. Они выбирают быть счастливыми, даже если очевидно, что самым легким выбором было бы бояться или грустить, и у них есть реальные основания для этого. Но они выбрали жизнь и веру, и надежду, и любовь. Их чистота вызывает привыкание, их надежда притягивает, и я счастлива быть в их окружении.
Ян не ответил, даже не подтвердил то, что я сказала ему. Вместо этого он посмотрел на меня. Действительно посмотрел на меня. Это был глубокий, проницательный взгляд, один из тех, что несколько месяцев назад оставил бы меня дрожать, но не сейчас. Затем я обнаружила себя, открывающую окно дополнительно для него. Я перегнулась через борт и протянула руки к нему, чтобы притянуть его еще ближе. Я привлекла его посмотреть на меня, какая я была, потому что мне больше не было стыдно. Я отбросила тяжелые, унылые шторы, убрав глубоко въевшуюся грязь, закрывающую вид, и освободила себя.
Его напряженные плечи расслабились и наконец он кивнул, но только один раз.
Мы оба повернулись назад к воде, чтобы выполнять нашу работу.
Три часа спустя дети выдохлись и проголодались. Мы снова загрузили всех, половина нашего джипа уже была полна спящих детей, и я не смогла не усмехнуться от того, каким мне это показалось восхитительным. Ян и я запрыгнули на передние сиденья и завели двигатель, но неожиданно Чарльз подбежал к окну Яна.
— Карина и я подумали, что вы двое возможно захотите перерыв? — спросил он.
— Я могу поехать за рулем джипа назад, а вы можете остаться и поплавать какое-то время, пока не соберетесь идти назад.
— Серьезно? — спросила я Чарльза.
— Не будь такой удивленной, Софи. Вы с Дином много сделали за последние несколько дней. В конце концов, каждому нужна передышка.
Мы наблюдали, как оседает пыль от машин, когда джипы неуклюже передвигались по пыльному полю к Масего. Тотчас мое сердце сильно забилось в груди от осознания, что я и Ян были одни, в действительности, впервые. Тут не было детей готовых выпрыгнуть из-за угла или взрослых из Масего с их внимательными взглядами, запоминающими каждое наше движение.
— Мы одни, — прошептал Ян, испугав меня.
Я повернулась к нему, мои веки стали тяжелыми от солнца. Или от жара его взгляда?
— Действительно, — ответила я.
Глазами Ян пробежался от моего лица вниз к шее и к плечу, обжигая пылким взглядом, оставляя отпечаток по мере того, как просачивался мне под кожу, и вскоре его рука нашла шею, плечо и руку, пока она не обхватила мою собственную руку. Он притянул меня к себе поближе и прошептал в ухо.
— Бежим, — тихо сказал он перед тем, как на его лице появилась медленно тающая улыбка от уха до уха.