Полиция нашла письмо Боба, а также телеграмму, отправленную мной ей в Сан-Франциско, и они телеграфировали в Вашингтон о своих подозрениях и попросили выдать федеральные ордера на арест нас обоих. Вскоре Министерство Юстиции обнаружило нас, ордера были отправлены в Чикаго, и мы оба были арестованы.
К счастью, моя телеграмма была составлена таким образом, что на самом деле меня не за что было задерживать, разве что в качестве важного свидетеля, и я был отпущен под залог и смог вернуться в больницу, присматривать за Бобом.
Он выздоравливал медленно, а я хотел, чтобы он выздоравливал еще медленнее, потому что его признали годным к перевозке слишком рано, чтобы это меня устраивало. Я полагал, что в больнице он в безопасности, и я бы продержал его там подольше. Хирург сказал, что его можно выписывать, за два дня до выясненного нами срока его смерти в Огайо. Поскольку Гавайи являются территорией[1], он был арестован по федеральному ордеру, и процедура экстрадиции не требовалась. Представители Министерства Юстиции объявили нам, что нас обоих доставят в Вашингтон для предварительного слушания, а затем отправят на Гавайи для суда. Мы узнали об этом плане отправить его на восток только в тот день, когда он был признан годным к перевозке.
Я все еще оставался выпущенным на свободу под залог, и можешь не сомневаться, что я не сидел сложа руки. Я нанял лучшего юриста в Чикаго, занимающегося местными делами, и связался с Нью-Йорком, чтобы и там лучший юрист приступил к работе. Я велел нью-йоркским юристам отправляться в Вашингтон и заняться делом. Я отдал всем юристам приказ: что бы ни случилось и чего бы это ни стоило, они должны были не допустить отправки Боба на восток в течение семидесяти двух часов. По истечении этого времени ничто уже не имело значения.
Юристы сделали все, что могли. Первое распоряжение, пришедшее из Вашингтона, гласило, что Боба следует отправить немедленно, но как раз перед отправлением поезда пришла еще одна телеграмма, в которой предписывалось задержать его на семьдесят два часа. Когда мы увидели вторую телеграмму, мы пожали друг другу руки и сказали, что выиграли битву.
Теперь у нас была отсрочка на некоторое время, но на следующее утро из Генеральной Прокуратуры пришло еще одно сообщение, в котором говорилось, что отсрочка отменена и что он должен быть доставлен немедленно. Я спросил, на каком поезде мы должны ехать, и, конечно же, это был тот самый поезд, что должен был доставить его в Лиму как раз вовремя, чтобы с ним произошла катастроф, предсказанная нами.
Наши чикагские юристы пытались что-то сделать, но они ничего не добились, хотя и выставили нам огромные счета. Выбранный нами поезд был не самого лучшего качества, и в качестве последнего средства я предложил покрыть дополнительные расходы для Боба и двух его сопровождающих, если они сядут на другой поезд, отправляющийся из Чикаго на три часа раньше и проходящий через Лиму за четыре часа до того, как должна была произойти авария. Выбор поезда был в большей или меньшей степени делом рук сотрудников Министерства Юстиции, которые должны были охранять его, и когда я в некотором роде подкупил их, предложив предоставить гостиную и бесплатное питание для всех заинтересованных лиц, они согласились, что не будет нарушением служебных обязанностей с их стороны сесть на более ранний поезд.
Мы сели на более ранний поезд, и все шло хорошо, пока мы не покинули Форт-Уэйн, штат Индиана. Мы ехали точно по расписанию и вновь поздравляли друг друга с победой. Примерно в пяти милях от Форт-Уэйна наш поезд со скрежетом остановился. Мы простояли некоторое время, и когда подошел кондуктор, я спросил его, в чем проблема.
– В нашем двигателе сгорел подшипник, – сказал он. – Мы послали за другим и скоро отправимся в путь.
– На сколько мы задержимся? – спросил его я.
– Не больше чем на три часа, – сказал он мне.
Боб посмотрел на меня со странной улыбкой. Я ничего не мог ему сказать.
Три часа прошли, а потом еще и еще. Прошло почти четыре часа, прежде чем был подключен вспомогательный двигатель и мы тронулись в путь. Мы все еще немного опережали время аварии, но вскоре стало очевидно, что вспомогательный двигатель не такой мощный, как тот, что обычно используется на экспрессах, и что мы теряем время. Боб посмотрел на часы, когда мы приближались к Лиме.
– Думаю, у меня осталось около двенадцати минут, – сказал он с какой-то болезненной усмешкой.
Я пытался рассмешить его, но у меня ничего не вышло. На самом деле, я начал думать, что он прав. Внезапно его осенила идея.
– У меня достаточно времени, чтобы составить завещание, – сказал он. – Дай мне ручку и немного бумаги.
Я протянул ему свою ручку, и он начал составлять завещание, в котором оставлял мне все, что у него было в этом мире. Сотрудники Министерства Юстиции были готовы пойти ему навстречу и расписались в качестве свидетелей. Когда засвидетельствование было завершено, Боб вручил завещание мне.