Хорнблауэру пришлось прочитать письмо дважды — в первый раз смысл послания просто не дошел до него. Но со второго раза содержание письма словно взорвалось в мозгу, наполнив его радостью. Прежде всего — сознание того, что ему не нужно будет продолжать эту жизнь здесь, в Смолбридже, или на Бонд-Стрит в Лондоне. Он вновь был свободен; он снова сможет окатываться водой из корабельной помпы вместо того, чтобы, согнувшись в три погибели, плескаться в этой чертовой ванне, вмещающей не больше котелка воды; он снова сможет прогуливаться по своей палубе, дышать морским воздухом, снять эти треклятые облегающие панталоны и никогда не одевать их снова, не принимать никаких депутаций, не говорить дурацких речей своим арендаторам, не ощущать больше ароматов свинарника и конюшни. И все это — только половина дела. Вторая же, не менее важная, состоит в том, что ему предложили назначение коммодора — коммодора первого класса, с подчинением ему по службе капитана, а значит… значит он будет почти как адмирал. Его брейд-вымпел будет развеваться на топе грот-мачты, ему положены приветствия и салюты — они важны не сами по себе, но как знаки отличия и доверия, знаки его ощутимого продвижения по службе.
Льюис — Первый лорд— и его коллеги из Адмиралтейства должны быть весьма высокого мнения о Хорнблауэре — это очевидно, если его назначают коммодором, хотя он только-только перешел в верхнюю половину капитанского списка. Конечно, выражение «
— Где Браун? — резко бросил он Уиггинсу.
Браун материализовался мгновенно самым чудесным образом — не совсем чудесным, правда — весь дом уже, конечно же, знал, что хозяин получил письмо из Адмиралтейства.
— Достань мой лучший мундир и шпагу. Прикажи, чтобы заложили экипаж. Ты поедешь со мной, Браун — будешь править. Приготовь мои принадлежности для сна и свои тоже.
Слуги забегали во всех направлениях — то, что они не просто выполняли приказы хозяина, но и были сопричастны к делу государственной важности, придавало этой суете особую значимость в их собственных глазах. Когда Хорнблауэр наконец очнулся от своих размышлений, вызванных письмом, Барбара все еще стояла рядом. Боже! Он умудрился совершенно забыть о ней, возбужденный открывающимися перспективами — и она знала об этом. Барбара слегка склонила голову и уголки ее губ немного опустились. Их глаза встретились — уголки губ приподнялись и — опали снова.
— Это Адмиралтейство, — нескладно пояснил Хорнблауэр — они собираются назначить меня коммодором, с подчинением мне капитана.
Ему горько было смотреть, как Барбара старалась казаться обрадованной.
— Это большая честь, — наконец проговорила она, — которую ты вполне заслужил, дорогой. Тебе это должно быть приятно, и я очень рада.
