— Но это разлучает меня с тобой, — выдавил из себя Хорнблауэр.
— Мой милый, я уже целых шесть месяцев живу с тобой — полгода того счастья, которое ты даришь мне ежедневно не заслуживает ни одна женщина в мире. И ты ведь вернешься ко мне.
— Конечно же, я вернусь, — только и смог ответить Хорнблауэр.
Стояла типичная для Англии апрельская погода. Во время церемонии у подножия лестницы Смолбридж-хаус было необыкновенно солнечно, зато в течение всего двадцатимильного пути в Лондон дождь лил как из ведра. Затем солнце ненадолго выглянуло из-за туч, согрело и обсушило путников, но, когда они пересекали холмы Уимблдон Коммон, небо снова потемнело и первые капли упали им на лица. Хорнблауэр завернулся в плащ и застегнул воротник. Его парадная треуголка с золотым галуном лежала на коленях, прикрытая плащом; если долго носить треуголку под дождем, ее тулья и поля впитывают столько воды, что абсолютно теряют форму.
Вот и опять с пронзительным свистом налетел западный ветер, принося с собой потоки дождя — невероятный контраст с той замечательной погодой, которая стояла еще только полчаса назад. По крайней мере одна из лошадей, похоже, также не разделяла восторгов по поводу смены погоды и, судя по всему, не горела желанием добросовестно исполнять свои обязанности. Браун хлестнул ее кнутом по лоснящемуся мокрому крупу и несчастное животное, получив новый заряд энергии, снова налегло на хомут. Браун был хорошим кучером — собственно, он был хорош в любом деле. Он был лучшим старшиной шлюпки из всех, кого когда-либо знал Хорнблауэр, он же проявил себя преданным товарищем и дисциплинированным подчиненным во время их бегства из Франции, а затем — перевоплотился в лучшего слугу, о котором только можно было мечтать. А сейчас Браун сидел на козлах, не обращая внимания на струящиеся потоки дождя, крепко сжимая в загорелом кулаке скользкую кожу вожжей. Кулак, запястье и предплечье действовали воедино как мощная пружина, удерживающая лошадей в легком, но постоянном напряжении — не настолько сильном, чтобы помешать им в их работе, но достаточно сильном, чтобы направлять их бег по размокшей скользкой дороге и удержать их под контролем при возникновении каких-либо сложностей. В результате лошади тянули экипаж по грязной щебенке, устилающей крутой подъем Уимблдон Коммон с рвением, которого Хорнблауэр никогда ранее за ними не замечал.
— Ты хотел бы снова выйти в море, Браун? — спросил Хорнблауэр. Сам факт того, что он позволил себе задать этот, в общем-то, ненужный вопрос, показывал, насколько возбуждение вывело его из привычно замкнутого состояния.
— Я не против, сэр, — коротко ответил Браун.
Хорнблауэру оставалось только гадать, что на самом деле у Брауна на уме: то ли его сдержанность — всего лишь свойственный англичанам способ скрывать свои, даже положительные, эмоции, то ли он попросту хочет подстроиться под настроение своего хозяина.
Дождевые капли с мокрых волос Хорнблауэра начали стекать по шее за воротник. Конечно же, нужно было захватить зюйдвестку. Он поплотнее уселся на мягком сидении и оперся обеими руками на эфес шпаги — шпаги, стоимостью в сто гиней, поднесенной ему Патриотическим Фондом. Поставленная вертикально, шпага приподняла полу тяжелого, набухшего от дождя плаща и струйки воды, одна за другой, скользнули прямо на треуголку, лежащую на коленях Хонблауэра и дальше — под одежду, заставив его поежиться. После такого душа он почувствовал себя насквозь промокшим, что было и неприятно, и неудобно, но — тут снова выглянуло спасительное солнце. Дождевые капли, повисшие на траве и кустах ежевики засияли, как бриллианты; от лошадей поднимался пар; жаворонки запели свои песни высоко-высоко в небе. Хорнблауэр распахнул плащ и вытер мокрые волосы и шею носовым платком. Браун пустил лошадей шагом по гребню холма, чтобы дать им отдохнуть перед крутым спуском.
— Лондон, сэр, — наконец сказал он.
Действительно, они въезжали в Лондон. Дождь очистил воздух столицы от дыма и пыли, так что сияющие в солнечных лучах позолоченный крест и колокола собора Св. Павла было видно издали. Стройные шпили церквей, над которыми нависал купол собора, неестественно четко выступали на фоне неба. Было отчетливо видно каждая крыша. Браун щелкнул языком и лошади опять перешли на рысь, увлекая за собой грохочущий экипаж по крутому спуску к Уэндсворту и Хорнблауэр вновь извлек часы из кармана. Было около двух — самое время заняться делами. Несмотря на то, что его рубашка промокла насквозь даже под плащом и мундиром, сейчас день казался гораздо более удачным, чем утром, когда он сидел в своей ванной.
Браун остановил лошадей неподалеку от Адмиралтейства. Сразу же, откуда не возьмись, появился уличный мальчишка в лохмотьях; он придержал колесо, чтобы Хорнблауэр, выбираясь из экипажа, не запачкал свой плащ и мундир.
— У «Золотого Креста», Браун — сказал Хорнблауэр, роясь в карманах в поисках медяка для мальчишки.
— Есть, сэр — откликнулся Браун, разворачивая лошадей.
