Марина замерла перед ним испуганная, нахмурившись, молча вперив в него взгляд исподлобья.
Он переспросил:
– Марина, кейс у тебя?
Она с трудом разлепила слипшиеся губы:
– Кейс? Какой еще кейс?
– Я знаю, что записку написала ты. Не надо отпираться.
– Я написала, я и не отпираюсь, но про кейс понятия не имею! О чем ты вообще?
– Тот, у кого кейс, в большой опасности! Очень плохие люди его ищут, так что…
– Никакого кейса у меня нет, если хочешь, то обыщи мою комнату.
– Не буду я ничего обыскивать. Просто знай, что бы там ценное не находилось, хоть миллион долларов, хоть слитки чистого золота. Это того не стоит, жизнь ценнее. Люди, которым принадлежит кейс и его содержимое, очень серьезные, шутить не станут, а наоборот, будут заметать следы. Понимаешь, о чем я? Подумай еще раз и ответь мне всего на один вопрос: ты знаешь, где кейс?
Юношеский пыл прошел, страсть во что бы то ни было противоречить тоже угасла, к Марине, похоже, наконец-то дошла вся нешуточность ситуации и она сказала:
– Я ничего не знаю ни о каком кейсе и никогда его не видела …ну там… Честно-честно!
– Хорошо, я тебе верю. Иначе нам не сдобровать. Эти люди уже пол области подняли на уши, ища того парня со склада, но действительно нужен им только кейс, как я думаю.
Хоть разговор и вышел напряженный, и не до конца было понятно, правдивый ли он, ведь ничего Михаил толком так и не добился, но ему все же хотелось верить, что его предупреждения услышаны, и к ним дочка отнеслась серьезно, а о судьбе кейса она, действительно, ничего не знала.
Итак, последний привал, дальше по дороге не предвидится ни одной остановки, если все будет благополучно, да и вспоминать осталось почти нечего, только то, что произошло совсем недавно, пару недель назад. Ревницкий избегал телефонного автомата до последней минуты, включился в разговоры с попутчиками, пил одну за одной чашки кофе, потому что глаза уже смыкались, курил, смеялся над приколами, шуточками и подначиваниями друг друга, а потом, когда уже начали рассаживаться по машинам, подбежал к кабинке и снял трубку. И снова раздались длинные гудки – аллилуйя! – и снова никто не брал трубку, но на это раз Ревницкий этому обрадовался, как дитя малое. Теперь-то ему понятно, это уже наверняка, что дома кто-то есть. Пусть он не хочет говорить с ним, этот кто-то – так все-таки Маринка или Лена? – то снимал трубку и молчал, то выдергивал шнур или снимал все трубки во всех комнатах – у него ведь в каждой комнате есть по телефону и телевизору (это ли не признак достатка?), – главное, что его кто-то дожидается, всеми своими действиями показывает свое недовольство, обиду на него, но остается дома, дожидается его.
Одно только его настораживало: а какой номер он набирал все это время и какой набрал сейчас? Не перепутал ли он, не набирал ли он все время номер не того дома, а?
Отъехав следом за колонной, Ревницкий проехал мимо голосующих и, повинуясь убаюкивающим дворникам, снова погрузился в воспоминания.
Подумать только, это было прошлой весной, еще и года не прошло с тех пор. Весна вышла ранней, очень солнечной и теплой, это был конец детства, беззаботных деньков его дочери, но он все пропустил, он снова был в постоянных разъездах, пригонял и пригонял авто.
На выпускной он не экономил. У Марины было самое лучшее платье, заранее было уже договорено о месте в престижном вузе (тогда это словечко только вошло в обиход: «престижная» специальность, «престижный» факультет). Она не тряслась в последнее лето над выпускными экзаменами, а проводила лето перед отъездом с подружками, на вылазках возле речки. У Юры же, с которым он лишь изредка сталкивался в подъезде, были круги под глазами от ночей за учебниками. Последний раз он видел дочь, когда они с Еленой отвезли ее на машине в общежитие вместе с чемоданами и сумками, полными одежды и утвари. С тех пор только телефонные звонки.
Он не видел дочку с конца лета до зимних каникул. По телефону ее голос с каждым звонком становился взрослее и звучнее, смелее, она уже цыкала на его банальные советы, обрывала на полуслове: «Ну да, ну да! Обязательно так и сделаю! Все чмоки-поки». Они с Леной аккуратно раз в две недели посылали денежные переводы, рвались поехать, проведать ребенка, но это можно было сделать только с ее разрешения. Она противилась, чтобы они нагрянули с бухты барахты. Никаких сюрпризов – жесткое условие выдвинула Марина родителям и оттягивала отмашку на такую поездку, пеняя на занятость. Но. в конце концов, подошло время, когда она уже сама могла приехать к ним на каникулы. Так даже лучше было, по ее заверениям, ведь она очень сильно соскучилась по дому.
Надо сказать, что семейная жизнь у Михаила и Елены, едва дочь отправилась на учебу, разладилась напрочь, они, конечно же, не дошли до последней черты, но стали совершенно чужими друг другу людьми. Разболтались все заклепки, развинтились все гайки в механизме их сожительства и он работал вхолостую.
