Кто-то устремится за легкими деньгами, другой всеми силами попытается просто сохранить семейную идиллию, кому-то захочется осмыслить и подчинить логическому анализу все происходящее, а четвертому придется на фоне всех безумств эпохи пройти трудный путь богоискательства. Четыре персонажа – четыре точки зрения на «девяностые». Роман в четырех частях, которые сплетаются, подобно четырем дорогам, в перекресток.
«Человек дует в свою холодную руку, чтобы согреть
ее своим дыханием, и затем дует в горячую кашу, чтобы остудить ее.
„Как – говорит Сатир, – ты дуешь из одного рта и холодом и теплом?
Уходи, с тобой я не могу иметь ничего общего“.
Эзоп
«Если бы вы нашли кролика в моем цилиндре, то мне
пришлось бы вызвать вас на дуэль и найти уже внутри вас
сквозь маленькую такую дырочку тоже кое-что белое и пушистое».
Неизвестный аристократ – Джону Генри Андерсону,
иллюзионисту, изобретателю фокуса с кроликом и цилиндром
Для путешественника каждый город, через который он проезжает, нанизывается бисером на его долгий разматывающийся нитью путь. Цель недостижима, что неуловимый клубок, закатывающийся за горизонт, едва приблизишься, а остановки все реже и короче. Вереница сменяющих друг друга однообразных пейзажей, пыль на зубах скрипит, ранние морщины глубоки, как след полозьев на подтаявшем снегу. Пройдет ли странник через самый центр или проскочит окраиной – он не запомнит ни жителей, ни улиц, ни домов этого городка, даже само название которого забывает, едва дорожный указатель исчезнет за поворотом. И если путешествие будет слишком долгим, то пилигрим, не оглянувшись, проскочит и родные места.
За собой не уследишь и вряд ли вовремя сам поймешь, насколько ты уже близок к такой избирательной слепоте, но все же следует помнить: более всего подобная выхолощенность угрожает именно тем, кто искренне привязан к своему дому, а не всяким перекати-поле и бродягам без кола и двора, так и норовящим сбежать на простор.
Миновав границу, Михаил Ревницкий на первой же заправке, пока их шумная кампания перегонщиков заправляла баки иномарок, пила кофе, подкреплялась бутербродами, перво-наперво отыскал телефонный автомат. Он поскреб пальцем по старому диску, набирая номер, и виновато, словно все уже предчувствуя и понимая, склонил голову перед серебристым исцарапанным аппаратом, уставившись себе под ноги, пока носком ботинка перекатывал камешек от себя к стене и обратно. Десять секунд, двадцать, тридцать. Длинные-длинные гудки, мерное постукивание, порывы ветра из мельчайших электронов из далека далёка, а потом с грохотом покатился вниз не камень, а плоские камешки. Сколько раз он уже ронял их в щелку наверху, чтобы подобрать в поддоне внизу? Сколько еще раз ему предстоит повторить все заново? Вот он – сизифов труд современности: горсть мелочи, выуживаемую из подкладки, в которую та просочилась из прохудившегося кармана, каждый раз безнадежно закатывать в узкие ржавые жерла в одинаковых предрассветных сумерках на типичных пустырях вдали от дома и снова и снова шептать в черную холодную трубку: «Ну ответь же, ответьте хоть кто-нибудь!»
Гудки. Гудки. Гудки. Только при первых попытках дозвониться ему кажется, что это одни и те же гудки, со временем же он станет различать, что, например, у предыдущей телефонной трубки был динамик старый и сиплый и свое протяжное «у-у-у» она запускала в его ушную раковину со жменей трескучего песка, а у следующей трубки, еще не пострадавшей от вандалов и не разбитой отверженными влюбленными, гудок пискляво-блестящий, и он ввинчивается бормашиной сразу в барабанную перепонку. Вопрос о том, почему не отвечают на звонок, Михаил со временем вспоминает все позже и позже, когда уже расслышит все мелодические нюансы новой трубки, попавшейся ему на трассе. Возможно, он так себя всего лишь успокаивает, ведь если бы все эти минуты с прислоненной у уха трубкой он каждый раз тревожился и терзался неопределенностью, страхами, вымыслами, то потом не смог бы даже подойти на следующей остановке к автомату, а так у него появляется уже и иная цель. Узнавать голос еще одной трубки, а не только дозваниваться.
Никого не было дома? Не слышали звонка? Телефон отключен? Или линия повреждена? Но самая неприятная и в то же время самая вероятная причина: отвечать ему просто-напросто не хотят. Но даже в этом случае есть варианты: не снимала трубку жена Елена, которая хоть уже и вернулась домой, но старалась не выдать своего присутствия, или дочка Марина не желала ни с того ни с сего, впрочем для него это стало уже привычным, с ним разговаривать, а возможно, это вообще они обе спокойно проходят мимо верещавшего весь день телефона (то, что так настойчиво и долго трезвонить может только он, не трудно было им уже и догадаться) и безразлично отводят взгляд. Вот такая вот градация бойкота и игнорирования.
