— Мне много не дадут, года три, четыре, может, меньше. Ничего, я вернусь, скоро вернусь. Слышишь? Ты просто жди меня, и все. Я вернусь, обещаю. А тебе в тюрьму нельзя, таким, как ты, там не выжить. Главное — ничего не перепутай, говори все так, как я велел. Только так и никак иначе. Не перепутай. Иначе будет плохо…
Он все рассчитал, Джакомо, он не был наивным. Но и он был молод, поэтому полагался на справедливость и сочувствие — справедливость суда и сочувствие присяжных. Может быть, все бы именно так и было, если бы убитый не служил в полиции. Он был сержантом, служил давно, его знали все. Следствие постаралось: репутация полиции осталась незапятнанной. Мари-Флоранс объяснили, что скорее всего она сама пыталась соблазнить отчима, и если она не хочет неприятностей, хочет остаться в городе, в родительском доме…
Джакомо вынесли смертный приговор. Апелляцию отклонили. Через четырнадцать месяцев его казнили. Последний раз она видела его в суде, когда оглашали приговор.
Конечно, в ее жизни были мужчины. Были, но…
Она ехала домой. По-прежнему светило солнце, а море было таким же лазурным, как раньше, как всегда. Мари-Флоранс ничего этого не видела, она просто вела машину и привычно думала о том, что все случилось так, как случилось. И комиссар прав — это совсем другая история.
Убить легко. Очень.
И все же — как он догадался?
Святой Петр наконец выпускает нас из своих каменных объятий, и сразу становится светло. Мария прощается с нами. Мы стоим в самом центре площади, у фонтана, рядом по-воробьиному чирикает группа увешанных фотокамерами черноглазых и черноволосых японцев.
Я молчу и пытаюсь представить, как это может быть: вот сейчас она уйдет, и я больше никогда ее не увижу. Лешка говорит:
— Мария, из всех здешних экскурсоводов вы единственная, кто рассказывает про Ватикан — так.
— Спасибо, но я об этом не думаю. Просто я его очень люблю. А вы? — она смотрит на меня. — Вам он понравился?
— Честно говоря, нет. Слишком много…
— Бога?
— Красоты.
— Разве ее может быть слишком много?
— Не знаю. Мне так показалось. Как в замке снежной королевы, красиво и холодно. А может, мне просто не хватало вас.
— Но я была рядом. Все время.
— Очевидно, этого было мало. Скажите, Мария, что, если мы изменим время с прошедшего на будущее? Вместо «была» — «буду». Сегодня же вечером. А?
— Не знаю… — все-таки она улыбается. — Допустим, а что дальше?
— Дальше будущее перейдет в настоящее — «есть».
— Вы торопитесь…
— Напротив, вы не представляете, каких усилий мне будет стоить дождаться вечера. На самом-то деле вы мне нужны прямо сейчас. И были нужны вчера и даже еще раньше. Просто необходимы.
…Я ждал ее в кафе на набережной недалеко от моста Святого Ангела. На ней было черное платье, крохотная сумочка через плечо и серебряный браслет, но все это я увидел уже потом. Ее глаза были напротив, совсем рядом, и я не мог и не хотел от них отрываться.
Наверное, я просто сошел с ума.
Быстрее всего люди узнают о чужой смерти. Иногда даже быстрее, чем о своей собственной. Нет, это я не о себе. Но, по крайней мере, не скучно.
Эльза написала Лешке сообщение ночью, перед самым вылетом. Когда он ей перезвонил, она была уже в Риме. В соболезнованиях Эльза не нуждалась, разговор получился вполне деловой — бизнес есть бизнес, а он у нас с ним один на двоих, ну и похороны — так, чтобы к моменту возвращения Эльзы с моим телом все было как полагается — место на кладбище, цветы, поминки. Одним словом, как у людей. В конце разговора мелькнула у Лешки странная мысль: а кто плакать-то будет на похоронах? Кто-то же должен… Эльза, конечно, может, и прослезится, но… Сам он уж точно плакать не собирался. Скорбь выразить, помянуть как полагается — само собой, а слезы… Раньше, он слышал, плакальщицы были, пусть за деньги, но все прилично выглядело. Вот если бы Мария приехала, что ли… Хотя и с ней тоже может быть непросто, ох, непросто. Он до сих пор помнит это ее: «Люди гибнут — красота остается». Чужая душа потемки, кто ее знает. Могла, а почему нет. Четыре года жизни в никуда, это вполне может крыша поехать. Так что — запросто…
