Мог бы Лешка меня убить? Не исключаю, нет, не исключаю. Только зачем? И вообще, из-за чего люди, в частности, мужчины, убивают друг друга? Защищая — родину, семью, женщину, себя. Еще из-за денег, конечно, из зависти, из ревности. Защищать отпадает — некого и незачем. От меня-то уж… Деньги? С этим несколько сложнее. Хотя гораздо проще было со мной договориться, по крайней мере попытаться, и риска опять же никакого. Лучше бы, конечно, ему не знать в принципе, что я почти с самого начала был в курсе некоторых его не вполне объяснимых поступков. Сумма набежала приличная, но не настолько, чтобы так примитивно взять и убить. Себе дороже. К тому же я, можно сказать, нет, не забыл, но простил. И ни словом, ни взглядом. Все-таки дружим мы… дружили мы долго, одним словом, так что… Остается зависть или ревность. Это навряд ли. Поднимались вместе, я вперед никогда не рвался, как и он, кстати. Дорогу друг другу не переходили. Ревновать? А к кому? К Марии — невозможно, я бы почувствовал, потому что все, что касается ее… Короче, нет, и все. Эльза? Хм, ну допустим… Да я бы, пожалуй, порадовался только, и за них и за себя. Пожалуй, да. Значит, выходит, что не Лешка это. Не Лешка, и все.
А кто?
— Пожалуйста, синьора, подпишите здесь и вот здесь. С моих слов… Да, спасибо. Очевидно, нам с вами придется встретиться еще, может быть даже не раз. Пока следствие продолжается… Вы понимаете. И прошу вас не уезжать из города. Ничего не поделаешь, увы.
…спускалась по чудовищно долгой лестнице к выходу, эти слова прыгали вслед за ней по ступеням, подскакивали, катились горошинами и вроде бы даже посмеивались. Наконец дверь на тугой пружине вытолкнула ее наружу, и тут же, будто желток из треснувшего яйца, под ноги плеснуло солнце, а мир раскололся надвое — до Сережиной смерти и после.
До было счастье, но Мария о нем не думала, потому что привыкла, что оно есть всегда. Даже сейчас, когда оно уже умерло, это продолжало быть так — по привычке.
После была непонятная пока для нее, неизведанная пустота, поэтому она не плакала. Правда, в голове у нее была легкая путаница, наверное вместо слез — так ей казалось. Слезы придут потом, когда она состарится, заведет кошку или собаку и вдруг захочет ее погладить. Та прогнется и замурлычет от удовольствия или заурчит, и она вспомнит, как Сережа протягивал к ней руку и гладил, а она прогибалась под ней и урчала тоже. Тогда можно будет и поплакать — а сейчас…
Рим был похож сам на себя, почти такой же, как обычно, но что-то в нем изменилось, она никак не могла понять что. Затем она обнаружила, что идет по мосту Святого Ангела, она точно шла сюда, но зачем, так и не смогла вспомнить. Зато вспомнила, что они с Сережей очень любили это место, — впрочем, они любили Рим целиком. И он отвечал им взаимностью — до сих пор…
Господи, но как ужасно болит голова. Ну конечно, она ведь ничего не ела со вчерашнего дня — целые сутки. Только сутки? И значит, впереди еще целая жизнь? Неужели? Зачем?
Эльза моя наполовину немка, наполовину бог знает кто. Мать свою она не помнит, но знает, что та происходила из семьи поволжских немцев, сосланных во время войны за Урал. В восемнадцать она уехала в Москву, поступать в театральный, но не поступила, зато забеременела и родила красавицу-девочку — Эльзу. Только это она и успела для нее сделать, родить и дать имя. После этого оформила отказ от ребенка и выписалась.
До девяти лет у Эльзы все было, как у всех: дом ребенка, детский дом — один, другой. Со всем, что полагается. А дальше ей повезло, она почему-то приглянулась директрисе — одинокой, бездетной, вся жизнь работа. А тут моя красавица Эльза… Нет, та ее не удочерила, но росла Эльза у нее, как дома, даже в школу нормальную удалось ее определить. Называла ее тетя мама. Именно от этой женщины — своей названой матери и узнала она в конце концов о матери настоящей — хоть что-то.
А еще Эльза с детства обожает собак. Говорит, что, кроме них, научилась верить только двоим — мне и тете маме. Впрочем, та умерла тоже — еще раньше.
Когда мы познакомились, Эльза показалась мне красивой, даже очень, и немного надменной — цену себе она и в самом деле знала. Поженились мы всего через полгода, я даже и не успел понять, как и почему. Она была хорошей женой: понимала меня, да и умна была по-женски, подыгрывала, когда надо было, в глаза умела смотреть. Идеальный брак, и все тут. Не припомню, чтобы мы ссорились, просто оба понимали, что можно, конечно, портить себе жизнь выяснением отношений, но зачем? То есть это ее заслуга, Эльзы, теперь, задним числом, я это понимаю. Взрослая она была, умела держать себя в руках и приспосабливаться к обстоятельствам невероятно. И не только потому, что детство у нее было… вернее, что его не было, но и по природе своей тоже.
