Она пишет: «Хорошо, сейчас, я понимаю — не будет. НЕ — БУ — ДЕТ. Но я хочу знать, для чего он? Какую цель ты преследовать хочешь этим разговором? Для каких он последствий состоится? Ведь ты знаешь, если задумала. Я тоже не люблю отвечать на вопросы, когда их задают врасплох. По сему, и хочу знать это немногое». «Я думаю, он будет обо всём. Очень искренний и очень личный. Скорее всего, перед твоим отъездом. Осталось чуть-чуть больше месяца. Такие разговоры происходят перед прощанием. Хотя, мне, всё чаще приходит в голову мысль о никчемности его. Нужен ли он на самом деле?» Глория остановилась на слове «прощание», словно зацепилась за него. Оно ей не понравилось. Дора отказывается, по сути, от затеянного. Она, просто, вероятно, не сумеет его завязать. Глории вновь захотелось спрятать лицо на груди у Доры. Спрятать и уснуть. А книга вопрошающе таращилась на неё раскрытыми страницами. И она читает. И опять не выдерживает: «Я свою страсть, куда лучше проявляю на бумаге, нежели в разговорах. Он может просто не получиться. Бог с ним! Я хочу не разговоров, а тебя; я хочу не слов, а ласк; я хочу не звуков, а выражения глаз. Ведь это куда больше, чем устное излияние. Ты же знаешь, что нужна мне каждую минуту. Особенно, когда тебя нет рядом. Я скоро уеду. Ты говорила вчера, я — твой грех. Что ж! Грех нуждается в омовении. А омовение для меня — ТЫ. И мне даже кажется — после сего обряда, т. е. — ежеминутного пребывания рядом с тобой, ты не заражаешься грехом, а остаешься такой же; я же делаюсь чище. Понимаешь? Я не желаю считаться с мнением окружающих на этот счёт. Они не понимают, либо не хотят понимать. Мой духовный мир и нравственный гораздо чище, нежели у большинства из них». Дора берет чистый лист. Её мысли обгоняют одна другую: «Со мной творится такое впервые. Я не знаю, чего сейчас во мне больше: любви материнской или женской. Но любовь есть. Любовь к этому непонятному, непостижимому человеку. К художнику, не только как профессионалу — художнику душой, умом, словом, художником — всем своим существом». Дора торопливо писала, словно боялась не успеть выразить свои мысли, а Глория, следом прочитывала… «Ты зажигаешь меня своими письмами сильнее, чем словами или действиями. А, что касается греха — им не заражают, он не контагиозен. Он свершается сам собой». Глория уже не читала. Она смотрела перед собой и ждала написанного Дорой листка. А когда прочла — мысли её хлынули на бумагу: «Это не грех, нет! Никогда любовь не была грехом! Слышишь,
ни-ког-да. Тем более, такая красивая, добрая любовь. Я не верю никому. Только древним грекам. Они признавали любовь, как наслаждение красотой — будь то природы, будь то мыслей, будь то искусства, будь то чувств… Они любили всё, что было или, по крайней мере, казалось им прекрасным. А человек — это создание природы. Так почему же не любить его? Почему не любить по собственному выбору, а подчиняться каким-то неписаным правилам. Именно неписаным — их никто не писал, но о них все говорят, думают — грубо, некрасиво. Почему у них само слово «любовь» уже обусловливает секс? Почему они во всем склонны видеть либо разврат, либо патологию? Я не такая как другие, и что же? Зато я человек и мышление моё куда свободнее от условностей и идиотских предрассудков, нежели у остальных. В чистоте чувств не может свершиться греха. Я — твой грех. Просто так, понимаешь? Ну, конечно же, сама дала мне это имя. Послушай, неужели, потом, через много или мало времени, ты будешь думать обо мне с легкой иронической улыбкой, говорить сама себе, что я — ошибка в твоей жизни. Это, конечно, возможно, но… Я хочу, что бы ты запомнила одну вещь: у меня ничего не бывает просто так. Все серьезно. И иногда, серьезнее, чем даже мне самой кажется. Ты — это больше, чем серьезно. Я беру на свои плечи понятие, во всех его истинных смыслах — ДРУГ. Теперь Дора лихорадочно пишет: «С каждым днём невыносимее становится мысль о расставании. И чем дольше мы вместе — тем оно будет труднее. Сначала была привычка, теперь это уже нечто большее, даже, не потребность видеть тебя, общаться с тобой… Мысли набегают друг на друга, сталкиваются — оттого получаются такие несвязные.
А ты, все-таки «жадина». Я не могу себе представить, что однажды тебя не будет рядом. Меня одолевает страх. Не хочу, не хочу и боюсь остаться одна. Ведь без тебя я, именно ОДНА».
