Должно быть, заяц прячется в соломе. Но когда волк щурит желтые глаза от света лампы и отходит подальше, Тоби видит крошечный белый череп, обглоданный дочиста.
Джаспер просыпается рано, удивленный тем, что вообще смог заснуть. Он тянется к ботинкам из верблюжьей кожи и до блеска натирает их воском. Отряхивает шляпу и осматривает свой блестящий красный фрак на предмет разболтанных пуговиц. Он уверен, что после представления королева пригласит его в Букингемский дворец. Проводя рукой по застежкам, он репетирует остроты, которыми может воспользоваться на приеме. «Разумеется, я уверен, что мои дрессированные пудели причиняют гораздо меньше беспокойства, чем ваши…» Он подмигивает воображаемым камергерам и произносит слова перед зеркалом, потом недовольно морщится.
Слабо.
А может быть, так, с ироничной интонацией: «Все мои номера подлинные, в отличие от Уинстона, который прячет под жилетом копченую селедку и называет себя русалкой».
Джаспер хмурится. В нужный момент ему что-нибудь придет в голову. Он застегивает пряжки ботинок и представляет себя идущим по коридорам, где до него проходили все знаменитые шоумены со своими альбиносами и ацтеками, карликами и великанами. Он так много читал о Королевской картинной галерее, что уже мог вообразить себя внутри. Фрески, обитые шелком диваны и ее спаниель, против которого Чарльз Страттон обнажил свою саблю и вызвал его на дуэль. Когда он собирается надеть рубашку, то обнаруживает мелкую сыпь на внутренней части предплечий.
Его лицо в зеркале выглядит призрачно-бледным. Он накладывает на щеки тонкий слой свинцовых белил и подкрашивает губы китовым жиром с растворенным красным пигментом. Жир липнет к пальцам и оставляет рыбный запах. Чтобы успокоиться, он быстро опрокидывает порцию джина.
Снаружи только рассвело. Ветви деревьев колышутся, но дождя нет. Джаспер усаживается на крыльце своего фургона. Через час мальчишки с ведрами и тележками начнут прибирать нечистоты, оставшиеся в парке развлечений со вчерашнего вечера: лужи рвоты, забытые панталоны и нижние юбки, говяжьи и куриные кости. Они снова обольют водой из ведер садовые дорожки.
Джаспер потягивается и вздыхает. Роса на траве блестит идеальными крошечными шариками. Он срывает травинку, подносит ко рту и выпивает каплю росы.
Сегодня будет его день: великий момент, когда его имя возвысится, как никогда раньше.
Все утро он занимается подготовительными работами, рычит на грумов, чтобы они прибрались в клетках, а потом до блеска начистили обувь и цилиндры. Он льстит и угрожает, щелкая кнутом. У него чешутся руки кого-нибудь выпороть. Но все вокруг делается согласно его приказам: хомуты и упряжь сияют чистотой, как будто только что купленные, лепестки гортензий рассыпаны на дорожках, где должна пройти королева.
День тянется невыносимо медленно; кажется, что на часах постоянно девять утра. Джаспер смотрит на сгущение облаков и страстно желает, чтобы дождь прошел стороной. Он грызет ногти, пока не становится больно держать кнут, дает указания своим агентам по связям с прессой насчет желаемого содержания завтрашних публикаций.
– Вы должны вдалбливать мое имя, пока они не устанут писать его.
К трем часам дня он собирает труппу полукругом на лужайке и занимает место в центре.
– У нас лучшее цирковое шоу в стране, – говорит Джаспер. –
Раздается сдержанный смех, и Джаспер видит, что его брат восхищенно наблюдает за ним. Кажется, даже животные, птицы и шелестящие деревья погрузились в молчание.
– Я посоветовался с метеорологами из Гринвича. Надвигается дождь, но, возможно, нам повезет. Мы должны молиться о том, чтобы он прошел стороной.
Все смотрят вверх, как будто он вздернул их подбородки. В атмосфере ощущается гнетущая тяжесть с легким металлическим привкусом. Облака низкие и тяжелые, цвета тусклого олова, и все понимают, что приближается гроза.
В пять часов Джаспер готовит небольшую процессию, которая будет сопровождать королеву на их представление. Разумеется, она поедет в своей карете, но он будет сопровождать ее в седле своего лучшего пони, а Пегги будет следовать за ними в миниатюрной карете из папье-маше в форме грецкого ореха. Карлица носит крылья из проволоки, задрапированной кисеей, и прижимает к груди арендованного младенца. Он заходится криком, его легкие работают как крошечные кузнечные мехи. Трое работников, вооруженных ножами и пистолетами, замыкают процессию.
