Цирцея полностью

Каждый вдох пилой врезался мне в грудь. Нужно узнать, кто это. Первым делом. Не могу я защищаться от тени. Покажите, с кем сражаться.

Вернувшись, я затеплила пламя в очаге, хоть это было и ни к чему. Лето перерастало в осень, ночь стояла теплая, но мне хотелось, чтобы в доме пахло кедром и душистыми травами, которые я бросила в огонь. Озноб пробирал. В другой раз я решила бы, что дело в перемене погоды, но теперь казалось: чья-то злая воля заставляет меня леденеть. Волосы на затылке вздыбились. Расхаживая взад-вперед по каменному полу, я укачивала Телегона, пока он не уснул наконец, умаявшись кричать. Этого я и ждала. Положила Телегона в колыбель, придвинула ее к самому огню, рассадила вокруг львов и волков. Бога им не остановить, но божества в основном трусливы. Может, когти и зубы выиграют мне время.

Взяв в руку посох, я встала перед очагом. Внимательная тишина сгустилась в комнате.

– Решивший извести мое дитя, явись! Явись и говори со мной открыто. Или ты убиваешь, лишь прячась в тени?

Ни звука. Я слышала только, как дышит Телегон и пульсирует кровь в моих жилах.

– Прятаться мне не нужно. – Голос рассек тишину. – И не такой, как ты, расспрашивать о моих намерениях.

Она вонзилась в пространство, высокая, прямая и резко-белая, будто коготь молнии в полуночном небе. Шлем с гребнем из конского волоса задевал потолок. Зеркальные доспехи искрились. Острый наконечник длинного тонкого копья в ее руке изукрашивали отсветы пламени. Пылающая неизбежность, перед лицом которой всякий грязный, копошащийся сброд должен провалиться сквозь землю. Любимая дочь Зевса, блистательная Афина.

– Чего я желаю, то произойдет. Тут послаблений быть не может.

Снова этот голос – как режущий металл. Мне случалось находиться рядом с великими богами – с отцом и дедом, Гермесом, Аполлоном. Но ничей еще взгляд так меня не пронзал. Одиссей сравнил ее однажды с наточенным клинком, чье ребро не толще волоса, он так тонок, что вонзится – ты и не почувствуешь, а кровь твоя меж тем будет стекать на землю, толчок за толчком.

Она простерла безупречную руку:

– Дай мне дитя.

Всякое тепло покинуло комнату. Даже потрескивавший рядом огонь казался лишь нарисованным на стене.

– Нет.

Глаза ее были как серые камни в серебряной оплетке.

– Будешь мне перечить?

Воздух загустел. Я почувствовала, что задыхаюсь. На груди Афины сияла знаменитая эгида – кожаные доспехи, украшенные золотой бахромой. Говорили, что они из кожи титана, которую Афина собственноручно с него сняла и выдубила. И тебя так же буду носить, если не подчинишься и не попросишь пощады, уверял ее сверкающий взгляд. Меня затрясло, язык пересох. Но если я что и знала об этом мире, то только одно: боги не ведают пощады. Я ущипнула себя. Резкая боль меня уравновесила.

– Буду. Хотя едва ли это честный поединок – ты против безоружной нимфы.

– Отдай мне его по доброй воле, и обойдемся без поединка. Я сделаю все быстро, обещаю. Он не будет страдать.

Не слушай врага, сказал мне Одиссей однажды. Посмотри на него. И все поймешь.

Я посмотрела на нее. Вооруженная, в доспехах с ног до головы – шлем, копье, эгида, поножи. Устрашающее зрелище: богиня войны, готовая к битве. Но к чему весь этот арсенал против меня, в жизни не сражавшейся?

Разве только чего-то другого Афина боится, и это что-то словно бы делает ее обнаженной и беззащитной.

Мной двигало чутье, приобретенное за то немалое время, что я прожила в отцовском дворце и с Одиссеем многоумным, знавшим так много хитростей.

– Великая богиня, всю жизнь я слушала истории о твоем могуществе. Поэтому не могу не спросить. Ты не первый день уже хочешь убить моего сына, а он все жив. Как такое может быть?

Она принялась раздуваться, будто кобра, но я не отступала.

– Только одно приходит в голову: тебе не позволяют. Что-то мешает тебе. У мойр свои намерения, и они не дают тебе просто взять и убить его.

Услышав про мойр, Афина сверкнула глазами. Она была богиней противоречия, порожденной блестящим, неустанным разумом Зевса. Если ей что-то запретили, пусть даже и три серые богини, легко она не подчинится. Разберет этот запрет до мельчайших частиц, чтобы как-нибудь сквозь него да просочиться.

– Вот, значит, почему ты действовала так. С помощью ос да падающих горшков. – Я смерила ее взглядом. – Как, должно быть, столь недостойные средства уязвляли твою душу воительницы.

Рука ее на древке копья ослепительно белела.

– Это ничего не меняет. Ребенок должен умереть.

– И умрет, лет через сто.

– Скажи, сколько, по-твоему, твои чары продержатся против меня?

– Сколько потребуется.

– Уж больно ты прыткая. – Она шагнула ко мне. Плюмаж из конского волоса со свистом скользнул по потолку. – Ты забыла свое место, нимфа. Я дочь Зевса. На твоего сына мне, может, и нельзя напасть, но насчет тебя мойры ничего не говорят.

Она аккуратно вкладывала слова в пространство, будто камни в мозаичное полотно. Что такое гнев Афины, знали даже боги. Противоречившие ей обращались в пауков или камни, сходили с ума, их уносило вихрем, и были они прокляты и гонимы до скончания времен. А без меня Телегон…