На что я способна, Афина не знает, хвалилась я, но, честно говоря, и сама этого не знала. Ни убить ее, ни превратить в кого-нибудь я не могла. Убежать от нее или спрятаться мы не могли тоже. И никакие мои иллюзии не скроют нас от ее пронзительного взгляда. Скоро Телегон научится ходить и бегать, и как тогда мне его уберечь? Разумом моим овладевал темный ужас. Надо что-то придумать, иначе видение из пруда – его мертвенно-бледное, холодное тело в саване – станет явью.
Те дни помню лишь отрывками. Сосредоточенно стиснув зубы, я рыскала по острову – выкапывала цветы, измельчала листья, изучала каждое перышко, камень, корешок в надежде отыскать то, что мне поможет. Мои находки громоздились вокруг дома шаткими кипами, а воздух в кухне зернился от пыли. Вытаращив глаза, как загнанная лошадь, я без конца крошила и варила. И все это время Телегона от себя не отвязывала – боялась куда-то положить. Такое стеснение ему вовсе не нравилось, он вопил, толкая меня в грудь пухлыми кулачками.
Куда бы я ни пошла, всюду пахло каленым железом, то есть Афиной. Не знаю, вправду она меня дразнила или просто разыгралось мое объятое паникой воображение, но запах этот подгонял не хуже палки. Я отчаянно припоминала все истории о поверженных олимпийцах, что рассказывали мои дядья. Подумывала обратиться за помощью к своей бабке, к морским нимфам, к отцу, броситься им в ноги. Но разве посмеют они противостоять разгневанной Афине, даже если захотят мне помочь? Ээт, может, и посмел бы, но он меня теперь ненавидит. А Пасифая? Не стоило и спрашивать.
Не знаю, какое тогда было время дня и года. Я ничего не видела, кроме своих непрестанно трудившихся рук, измазанных ножей, истолченных да искрошенных трав на столе и без конца варившегося моли. Телегон уснул, запрокинув головку, щеки его еще пылали от возмущения. Я остановилась, чтобы перевести дух и успокоиться. Поморгала, чувствуя, как щиплет веки. Стены кухни казались теперь не каменными – тряпичными, будто бы провисшими. Одну идею я откопала наконец, но для ее осуществления кое-что требовалось: какая-нибудь вещь из обители Аида. Большинству богов туда, где пребывают мертвые, хода нет, и потому они, в отличие от живых, имеют над нами власть. Однако заполучить такую вещь нельзя было никак. Лишь боги, управляющие душами, могут входить в подземное царство. Не один час ходила я взад-вперед, гадая понапрасну, чем подкупить какого-нибудь потустороннего бога, чтобы нарвал мне бледных асфоделей или зачерпнул воды из Стикса, или, может, смастерить плот, доплыть до границ подземного царства, а затем, проделав то же, что Одиссей, выманить призраков и поймать частицу их холодного дыма. Эти размышления напомнили мне о пузырьке, который Одиссей по моей просьбе наполнил кровью из вырытой им ямы. Тени припадали к ней жадными ртами, и кровь, должно быть, хранит еще их зловонный дух. Я вынула пузырек из ящичка, поднесла к свету. Темная жидкость переливалась в стекле. Я отцедила одну каплю и целый день над ней трудилась – извлекала, вытягивала слабый запах. Чтобы усилить его и оформить, добавила моли. Сердце мое колотилось то от надежды, то от отчаяния: сработает – не сработает.
Я дождалась, пока Телегон снова заснет и перестанет со мной воевать – иначе не могла как следует сосредоточиться. Той ночью я изготовила два зелья. Одно содержало ту самую каплю крови и моли, другое – частицы всего, что было на острове, – от скал до солончаков. Я трудилась как одержимая и на рассвете уже держала в руках две закупоренные склянки.
Я тяжело дышала от усталости, но медлить не собиралась ни секунды. Так и не отвязав от себя Телегона, я взобралась на высочайшую вершину – узкий каменистый уступ под нависшим небом. И, утвердившись на скале, прокричала:
– Афина хочет убить мое дитя, и я его защищаю! Будьте свидетелями могущества Цирцеи, ээйской колдуньи!
Зельем с кровью я окропила камни. Они зашипели, как расплавленная бронза в воде. Повалил белый дым, поднялся, расползся. Скопившись, образовал над островом огромный свод, сомкнувшийся над нами. Оболочку из живой смерти. Если Афина явится, придется ей повернуть обратно, как акуле, заплывшей в пресные воды.
Под первым заклятием я наложила второе. Эти чары вплетались в сам остров – в каждую птицу, и зверя, и песчинку, в каждый лист, камень и каплю воды. Всех их и все потомство в их утробах я отметила именем Телегона. Если Афина все же прорвется сквозь дым, остров поднимется на защиту моего сына – звери и птицы, ветви и камни, и даже корни, скрытые в земле. Будем противостоять ей все вместе.
