Шевалье де Труа, как начал удивляться во время обряда посвящения, так и не переставал. Трудно было поверить, что вступление в лоно самого таинственного и могущественного ордена в христианском мире, окажется делом будничным, как покупка земельного участка. Сверили бумаги, сличили суммы и пожалуйте, принимать белый плащ. Дальше — больше. Сведения о неуемном тамплиерском пьянстве, половой распущенности и даже извращениях, проникших в среду братьев почитателей девы Марии, распространились весьма широко, если не повсеместно. Что же застал на самом деле шевалье де Труа внутри тамплиерской капеллы: жесточайший монашеский порядок. То, о чем предупреждали его два пожилых брата в комнате с белыми стенами перед тем как вести на заседание капитула, оказалось не набором дежурных фраз, а изложением настоящего, неукоснительно исполняемого устава. С утра до ночи почти непрерывные молитвы. Специально назначенные служки будили рыцарей не только к хвалитнам, но и к полунощнице. Службы надобно было выстаивать, вернее высиживать, полностью, без малейших послаблений. То же было и вечером и в повечерие. В середине дня те же служки приглашали господ рыцарей в палестру, где они имели возможность попрактиковаться во владении всевозможными видами оружия. В те годы, несмотря на почти поголовную вооруженность дворянства, далеко не всем были известны наиболее рациональные приемы фехтовального искусства. Первокрестоносцы, еще сто лет назад, оценили сарацинскую манеру использования сабель и арканов и самые умные из них не постыдились кое-что перенять. Они слегка укоротили мечи, немного изменили заточку, применили гибкие стремена. Поэтому в единоборстве палестинский рыцарь, в восьми случаях из десяти, побеждал новичка, прибывшего из католических стран. Шевалье де Труа сразу оценил полезность этих занятий и упражнялся охотнее других. Конечно, прежнего, ассасинского владения своим телом достичь было вряд ли возможно, но он не отчаивался, ибо давно уже усвоил, что побеждает в этом мире отнюдь не тот, кто лучше всех умеет размахивать мечом.
День проходил за днем, услышав привычный стук в дверь, молодой тамплиер быстро вскакивал, наскоро одевался и вскоре уж брел в утреннем полумраке по галереям капеллы в сторону церкви. Затем в трапезной молча склонялся над скудной пищей. А ведь весь белый свет считает, что тамплиеры в своих замках с утра до ночи обжираются каплунами и устрицами. Потом — палестра, молитва, молитва, молитва и сон. Никто не пытался с ним заговорить и у него тоже не возникало ни малейшего желания обратиться к кому-либо с вопросом. Его соседи в трапезной и церкви казались ему тенями, а не людьми.
Шевалье де Труа не роптал, хотя по временам ему казалось, что так будет продолжаться всегда.
Всю ночь Сибилла не могла сомкнуть глаз. Впрочем, она даже не пыталась это сделать. В полночь, окончательно уверившись, что ей уже не заснуть, понимая, что она зря терзает ни в чем не повинную постель, что подушка ее насквозь пропитана слезами счастья, принцесса бесшумно выскользнула в монастырский сад, располагавшийся сразу под окнами ее кельи. Там она уселась на скамью, служившую еще совсем недавно местом душеспасительных бесед с отцом Савари и, что характерно, даже не вспомнила о велеречивом иоанните. Да и невозможно это было среди бесшумно-безумствующих сил весенней природы.
Яркая, страстная луна висела над обомшелой стеной не только волнуя сердце девушки, но причудливо одухотворяя всю окружающую растительность. Персидские сирени, месопотамский жасмин, греческие ирисы, тосканский дрок и еще множество других, столь же живых существ, если так можно выразиться.
Сирени были населены соловьями, птицы были неутомимы и изобретательны, как придворные музыканты. Принцесса неподвижно и бесшумно сидела на дне цветочно-соловьиной ямы и умиленно молилась луне. В руках она сжимала письмо. Последнее по времени и первое, где тонкий, возвышенный ее обожатель, открывал свое имя. Да, она давно уже и страстно желала узнать кто это два, а то и три раза в неделю одаривает ее посланиями, исполненными необыкновенного изящества и благородства. Но страстно этого желая, она упорно делала вид, что ничуть не интересуется этим. Она считала, что именно таким должно быть поведение благородной девушки.
Когда она уговорила себя согласиться на то, чтобы он поставил под своим очередным посланием свое имя, то была уверена, что будет немедленно поражена небесной молнией. Ничего подобного не случилось, тогда она сказала себе, что, тем не менее, корчи на адском вертеле ей все равно обеспечены.