– Да-да, все эти славные имена нам известны. Но вы, конечно, не станете равнять Стиллмана с такими людьми?
– А почему бы и нет? – стремительно отпарировал Эндрю в бурном негодовании. – Они знамениты потому, что уже умерли. А при жизни Коха Вирхов высмеивал и поносил его. Теперь мы Коха больше не оскорбляем, мы оскорбляем таких людей, как Шпалингер и Стиллман. Да, вот еще пример: Шпалингер, великий и оригинальный ученый мыслитель. Он не врач. У него нет диплома. Но для медицины он сделал больше, чем тысячи людей с дипломами, людей, разъезжающих в автомобилях, собирающих гонорары, свободных как ветер, тогда как на Шпалингера клевещут, его позорят и обвиняют, ему дали истратить все его состояние на исследования и лечение людей, а затем оставили одного бороться с нищетой.
– Что же, прикажете нам думать, – фыркнул Бун, – что вы так же точно восхищаетесь мистером Стиллманом?
– Да! Он большой человек, всю жизнь отдавший на пользу человечеству. Ему тоже пришлось воевать с завистью, и предрассудками, и клеветой. У себя на родине он из этой борьбы вышел победителем. Ну а у нас, очевидно, нет. И все же я убежден, что он больше сделал для излечения туберкулеза, чем кто-либо в нашей стране. Он не принадлежит к людям нашей профессии. Но среди этих людей слишком много таких, которые всю жизнь лечили больных от туберкулеза и не принесли им ни одного атома пользы.
В длинном высоком зале царило волнение.
Глаза Мэри Боленд, теперь устремленные на Эндрю, сияли восторгом, в котором сквозила тревога. Хорнер медленно и уныло собирал бумаги и укладывал их в портфель.
Председатель остановил Эндрю:
– Вы понимаете, что говорите?
