– Луэллин посмотрел на меня, Крис, очень ласково и дружелюбно. «Вам незачем утруждать себя хождением в больницу, Мэнсон, – сказал он. – За больным теперь буду следить я. Мы не можем допустить, чтобы младшие врачи ходили по палатам… – он бросил взгляд на мои гамаши, – в своих подбитых гвоздями сапожищах». – И, перебивая сам себя, Эндрю отрывисто воскликнул: – Ну да к чему повторять то, что он сказал! Смысл всего этого таков, что я в своих грязных сапогах и плаще, с которого течет вода, могу ходить по кухням шахтеров, осматривать больных при керосиновой лампе, лечить их в скверных условиях, но когда дело доходит до больницы – о, там я нужен только для того, чтобы давать наркоз!
Его прервал телефонный звонок. Кристин, сочувственно смотревшая на мужа, через минуту встала, чтобы подойти к телефону. Эндрю слышал, как она говорила в передней, затем вернулась в комнату очень смущенная.
– Это доктор Луэллин… Мне… мне очень неприятно тебе говорить, милый… Он просит тебя прийти завтра в одиннадцать часов… давать наркоз.
Эндрю ничего не ответил. Он сидел с убитым видом, подпирая голову сжатыми кулаками.
– Что же сказать ему, милый? – шепнула Кристин робко.
– Скажи, чтобы он убирался к черту! – закричал он. – Нет-нет, скажи, что я буду в больнице завтра, – он горько усмехнулся, – ровно в одиннадцать.
Воротясь в гостиную, она принесла ему чашку горячего кофе – одно из верных средств, обычно разгонявших его мрачное настроение.
Выпив кофе, он криво усмехнулся Кристин:
– Я так безмерно счастлив здесь с тобой, Крис. Если бы только работа моя шла на лад! Пожалуй, в том, что Луэллин не пускает меня в больницу, нет ничего необычайного и никакой личной неприязни ко мне. То же самое делается и в Лондоне и повсюду во всех больших клиниках. Такова система. Но с какой стати она такова, Крис? Почему врача лишают возможности лечить его больного, когда тот попадает в больницу? Он теряет возможность исследовать этот случай так же, как если бы потерял пациента. Это результат нашей проклятой системы «практикующих врачей», и это неправильно, неправильно от начала до конца! Боже мой, что это я вздумал читать тебе целую лекцию? Как будто у нас мало своих забот! Подумать только, в каком восторге я был, начиная работу здесь! Чего только я не собирался делать! А вместо этого одна неприятность за другой, все пошло не так!
Но в конце недели к Эндрю явился неожиданный гость. Совсем поздно, когда они с Кристин собирались идти наверх спать, звякнул звонок у дверей. Это пришел Оуэн, секретарь Общества медицинской помощи.
Эндрю побледнел. Приход секретаря показался ему самым зловещим из всех событий за эти несчастливые месяцы борьбы. Не предложит ли ему комитет оставить службу? Неужели он будет уволен, выброшен с Кристин на улицу, как жалкий неудачник?
С упавшим сердцем посмотрел он на худое, застенчивое лицо секретаря, но тотчас же почувствовал радостное облегчение, когда Оуэн достал из кармана желтую карточку.
– Извините, что я пришел так поздно, доктор Мэнсон, но меня задержали в конторе, и я не успел зайти к вам в амбулаторию. Я хотел спросить, согласитесь ли вы взять к себе мою лечебную карточку? Ведь это странно, что я, секретарь Общества, до сих пор не потрудился прикрепиться к какой-нибудь амбулатории. В последний раз я обращался к врачу, когда ездил в Кардифф. Но теперь я буду вам очень благодарен, если вы согласитесь включить меня в списки ваших постоянных пациентов.
Эндрю с трудом заговорил. Ему так много уже пришлось отдать этих карточек – отдать скрепя сердце, – что
– Благодарю вас, мистер Оуэн, я… я буду очень рад иметь вас в своем списке.
Кристин, стоявшая тут же в передней, торопливо вмешалась:
– Не зайдете ли, мистер Оуэн? Пожалуйста!
Секретарь хотя и протестовал, уверяя, что не хочет их беспокоить, но, казалось, был не прочь, чтобы его пригласили в гостиную. Сев в кресло у камина, он задумчиво устремил глаза на огонь. Лицо его дышало удивительным спокойствием. Костюмом и говором он ничуть не отличался от обыкновенного рабочего, но этим созерцательным спокойствием и почти прозрачной бледностью кожи напоминал аскета. Несколько минут он, видимо, собирался с мыслями. Потом заговорил:
– Я рад, что имею случай потолковать с вами, доктор. Не падайте духом, если вначале вам трудновато ладить с нашими рабочими. Они малость жестковаты, несговорчивы, но, в сущности, народ хороший. Присмотрятся – и начнут ходить к вам, начнут, вот увидите! – И, не дав Эндрю вставить ни слова, Оуэн продолжил: – Слышали насчет Тома Иванса? Нет? С его рукой совсем дело плохо. Да, это лекарство, против которого вы их предостерегали, сделало как раз то, чего вы боялись. Локоть ему скрючило, не разгибается, так что рука не действует, и из-за этого Том лишился работы в шахте. И так как он обварил руку не на работе, а дома, то ему не дали ни пенни компенсации.
