В воскресенье он отправился с ней к Вонам с безучастным видом, внешне покорно, и только когда они поднимались по хорошо вымощенной дорожке мимо новой теннисной площадки, он заметил сквозь зубы:
– Наверное, не примут нас, увидев, что я не в смокинге.
Вопреки его ожиданиям, их приняли очень хорошо. Худое, некрасивое лицо Вона радушно улыбалось им поверх серебряной чайницы, которую он, неизвестно зачем, быстро вертел в руках. Миссис Вон приветствовала их с непринужденной простотой. За столом оказались и другие гости – профессор Чэллис и его жена, приехавшие к Вонам на два свободных дня – субботу и воскресенье.
За первым в его жизни коктейлем Эндрю оглядывал длинную, устланную светло-коричневым ковром комнату, полную цветов, книг, красивой мебели. Кристин весело разговаривала с Вонами и миссис Чэллис, пожилой дамой с забавными морщинками вокруг глаз. Оказавшись в одиночестве и не желая обращать на себя внимание, Эндрю нерешительно подсел к Чэллису, который, несмотря на почтенную седую бороду, весело доканчивал третью порцию крепкого мартини.
– Не желаете ли, молодой медик, заняться одним исследованием? – улыбаясь, обратился он к Эндрю. – Следует выяснить назначение оливок в мартини. Имейте в виду, я вас заранее предупреждаю, что у меня уже есть на этот счет кое-какие предположения, но каково ваше мнение, доктор?
– Я… я, право, не знаю, – пробормотал Эндрю.
– Моя теория заключается вот в чем, – пришел ему на помощь Чэллис. – Тут заговор торговцев и таких негостеприимных хозяев, как наш друг Вон. Использован закон Архимеда. – Он быстро замигал под густыми черными бровями. – Путем простого вытеснения они рассчитывают сэкономить джин!
Эндрю не смеялся, угнетенный сознанием своей неотесанности. Он не отличался светскими талантами и никогда в жизни не был в таком богатом доме. Он не знал, что делать с пустым стаканом, куда девать пепел с сигареты, а главное – собственные руки. Он был рад, когда наконец сели ужинать. Но и тут он чувствовал, что производит невыгодное впечатление.
Ужин был простой, но прекрасно приготовлен и сервирован. На тарелке у каждого уже стояла чашка горячего бульона, за ней последовал салат из цыплят, латука и каких-то незнакомых острых приправ. Эндрю сидел рядом с миссис Вон.
– У вас очаровательная жена, доктор Мэнсон, – заметила она тихо, когда они сели.
Миссис Вон была высокая, тоненькая, элегантная женщина, очень хрупкая на вид, совсем некрасивая, но с большими умными глазами и с изысканно простыми манерами. Ее подвижный рот с приподнятыми уголками свидетельствовал о живом уме и утонченности.
Она заговорила с Эндрю о его работе, сказав, что мужу много рассказывали о его добросовестности. Она любезно старалась втянуть его в разговор, спрашивала с интересом, как, по его мнению, можно было бы улучшить условия работы врачей в городе.
– Как вам сказать… я, право, не знаю… – Он от смущения пролил суп. – Мне думается… Я бы хотел, чтобы работа велась более научными методами.
Даже любимая тема не развязала ему язык, а ведь он часами с увлечением говорил об этом Кристин! Он не поднимал глаз от тарелки, пока наконец, к его облегчению, миссис Вон не вступила в разговор с Чэллисом, сидевшим по другую сторону от нее.
Чэллис, который, как выяснилось, был профессором металлургии в Кардиффе, читал лекции по тому же предмету в Лондонском университете и состоял членом Горнозаводского комитета патологии труда, был веселый говорун. Он разговаривал всем телом, руками, бородой, спорил, громко хохотал или смеялся журчащим смехом и в то же время забрасывал в себя большие порции еды и питья, как истопник, лихорадочно разводящий пары. Но говорил он хорошо, и все остальные, видимо, слушали его с удовольствием. Один лишь Эндрю не принимал участия в беседе, неодобрительно слушая то, что говорили о музыке, о достоинствах Баха, а затем, благодаря привычке Чэллиса перескакивать от одной темы к другой, о русской литературе. Имена Толстого, Чехова, Тургенева, Пушкина упоминались так часто, что они набили ему оскомину. «Чепуха какая-то, – злился он про себя, – сплошная, никому не нужная чепуха… Что воображает о себе этот старый бобер? Посмотрел бы я, как он, скажем, сделал бы трахеотомию в какой-нибудь грязной кухне на Сифен-роу. Немного бы ему там помог его Пушкин!»
