Тем временем вся эта история получила широкую огласку, сплетня пожаром охватила город. В Эберло не слыхивали ничего столь скандального, возбуждающего, отдающего прямо черной магией, с того времени, как Тревор Дэй, адвокат, был заподозрен в отравлении своей жены мышьяком. Образовались различные партии, яростно защищавшие каждая свою точку зрения. Эдуал Перри с кафедры синайской церкви метал громы и грозил небесной карой на этом и на том свете тем, кто мучает животных и детей. В другом конце города преподобный Дэвид Уолпол, круглолицый священник государственной церкви, для которого Перри был то же, что свинья для набожного магометанина, блеял о прогрессе и о вражде между свободной церковью и наукой.
Даже женщины всполошились. Мисс Майфенви Бенсюзен, председательница местного отделения Лиги уэльских женщин, выступила на многолюдном собрании в зале Общества трезвости. Правда, Эндрю когда-то обидел Майфенви, отказавшись открыть заседание ежегодного съезда лиги. Но независимо от этого выступление Майфенви было продиктовано, несомненно, бескорыстными мотивами. После собрания и в последующие вечера молодые девицы, члены лиги, обычно приурочивавшие свои уличные выступления только к календарным праздникам, распространяли жуткого вида листовки против вивисекции, с изображением наполовину выпотрошенной собаки.
В среду вечером Кон Боленд позвонил Эндрю, чтобы рассказать забавную историю.
– Как поживаете, Мэнсон, дружище? По-прежнему не гнете шеи, а? Очень хорошо! Вам, пожалуй, будет интересно то, что я вам сейчас расскажу. Сегодня, когда наша Мэри шла домой со службы, одна из этих вертихвосток с флагами остановила ее и сунула ей листовку – знаете, воззвания, которые они распространяют против вас. И что вы думаете… ха-ха-ха!.. как вы думаете, что сделала наша храбрая Мэри? Схватила листок и разорвала на мелкие клочки. Потом – бац! – дала оплеуху этой флажнице, сорвала у нее с головы шляпу и говорит… ха-ха-ха!.. Как вы думаете, что она сказала? «Вы протестуете против жестокости? Так вот я вам покажу, что такое жестокость!»
Такое физическое воздействие применяли и другие, столь же преданные, как Мэри, сторонники Эндрю.
Весь участок Эндрю крепко стоял за него, но зато вокруг Восточной амбулатории сплотился блок тех, кто был против него. В трактирах происходили драки между приверженцами Эндрю и его врагами. Фрэнк Дэвис в четверг вечером пришел в амбулаторию избитый, чтобы сообщить Эндрю, что он расшиб башку двум пациентам Оксборроу за то, что они назвали Эндрю кровожадным мясником.
После этого доктор Оксборроу проходил мимо Эндрю подпрыгивающей походкой, устремив глаза куда-то вдаль. Было известно, что он открыто выступает против нежелательного ему коллеги вместе с преподобным Перри.
Уркхарт, вернувшись как-то из масонского клуба, пересказал Эндрю изречения этого жирного христианина, из которых самым глубокомысленным было следующее: «Как может врач убивать живых Божьих тварей?»
Уркхарт говорил мало. Но раз как-то, покосившись на напряженное, замкнутое лицо Эндрю, объявил:
– Черт побери, в ваши годы и я наслаждался такого рода скандалами! Ну а теперь… видно, стар становлюсь.
Эндрю невольно подумал, что Уркхарт неверно судит о нем. Он был далек от того, чтобы наслаждаться скандалами. Он был озабочен, утомлен, раздражен. Он с тревогой спрашивал себя, неужели ему всю жизнь предстоит биться головой о каменную стену? Но душевная подавленность не мешала ему страстно желать своей реабилитации перед всем взбудораженным городом.
Наконец прошла эта неделя, и в субботу днем собрался комитет, как было сказано в повестке, для «дисциплинарного допроса доктора Мэнсона». В комнате заседаний не было ни одного свободного места, и даже перед домом на площади слонялись группы людей. Эндрю вошел в дом и поднялся по узкой лестнице наверх, чувствуя, что сердце у него сильно бьется. Он говорил себе, что надо быть спокойным и твердым. Но когда он сел на тот самый стул, на котором сидел в качестве кандидата пять лет назад, то точно оцепенел, во рту пересохло, нервы были напряжены.
Заседание началось не молитвой, как можно было бы ожидать от ханжей, которые подняли кампанию против Эндрю, а пламенной речью Эда Ченкина.
– Я сейчас изложу все факты товарищам по комитету, – начал Ченкин, вскочив с места, и в громкой и нескладной речи перечислил все обвинения, выдвинутые против Эндрю.
Он говорил, что доктор Мэнсон не имел права заниматься тем, чем занимался. Он работал для себя в служебное время, за которое комитет платил ему, причем делал это, пользуясь комитетским имуществом. Кроме того, он делал вивисекции или нечто в этом роде. И все это – без обязательного официального разрешения, что является очень серьезным нарушением закона!
Тут поспешно вмешался Оуэн:
– Что касается последнего пункта, я должен предупредить комитет вот о чем: если он донесет, что доктор Мэнсон работал без патента, отвечать за это будет все наше Общество в целом.
– Что вы хотите сказать, не понимаю, – сказал Ченкин.
