– Ваша фармакопея – тот же «Сонник тети Кэти». Приготовьте шестьдесят, Гедж. Вы же сами рады отправить Эвана Джонса на тот свет.
Но Эван Джонс, эпилептик, на тот свет не отправился. Неделю спустя припадки стали реже, и его видели гуляющим в городском парке.
Комитет должен был бы особенно ценить доктора Мэнсона, так как он выписывал лекарств, за исключением экстренных случаев, вдвое меньше, чем всякий другой врач. Но, увы, Мэнсон обходился комитету втрое дороже, так как требовал постоянно другого рода затрат, и часто из-за этого между ним и комитетом шла война. Он, например, выписывал вакцины и сыворотки – разорительные вещи, о которых, как с возмущением заявлял Эд Ченкин, никто раньше здесь и не слыхивал. Раз Оуэн, защищая Мэнсона, привел в пример тот зимний месяц, когда Мэнсон с помощью вакцины Борде и Женгу прекратил свирепствовавшую на его участке эпидемию коклюша, в то время как все остальные дети в городе погибали от него, но Эд Ченкин возразил:
– Откуда вы знаете, что помогли именно эти новомодные затеи? Когда я хорошенько взялся за вашего доктора, он сам сказал, что это никто не может знать наверняка.
У Мэнсона было много преданных друзей, но были и враги. Некоторые члены комитета не могли ему простить его вспышки, тех рожденных душевной мукой слов, которые он бросил им в лицо три года назад на заседании после случая с мостом. Они, конечно, жалели и его, и миссис Мэнсон, понесших такую тяжелую потерю, но не считали себя виноватыми. Комитет никогда ничего не делает второпях! Оуэн тогда был в отпуске, а Лен Ричардс, заменявший его, занят был новыми домами на Поуис-стрит. Значит, обвинять комитет было просто нелепо.
За это время Эндрю имел много стычек с комитетом, так как упрямо желал идти своей дорогой, а комитету это не нравилось. К тому же против него были клерикалы. Жена его часто ходила в церковь, его же там никогда никто не видывал (на это первый указал доктор Оксборроу), и передавали, будто он смеялся над идеей крещения путем погружения в воду. Среди пресвитериан у Эндрю был смертельный враг – такая важная особа, как сам преподобный Эдуал Перри, пастор Синайской церкви.
Весной 1926 года достойный Эдуал, недавно женившийся, поздно вечером бочком вошел в амбулаторию Мэнсона с миной ревностного христианина, но вместе с тем и с вкрадчивой любезностью светского человека.
– Как поживаете, доктор Мэнсон? Я зашел случайно, проходя мимо… Собственно, я постоянный пациент доктора Оксборроу, ведь он принадлежит к моей пастве, и, кроме того, Восточная амбулатория, где он принимает, у нас под рукой… Но вы, доктор, такой во всех отношениях передовой человек, вы, так сказать, в курсе всего нового, и мне бы хотелось… Я, конечно, уплачу вам за это приличный гонорар, – что бы вы мне посоветовали… – Эдуал прикрыл демонстративной светской непринужденностью легкое смущение служителя церкви. – Видите ли, мы с женой не хотим иметь детей – пока, во всяком случае. При моем жалованье, знаете ли…
Мэнсон с холодным отвращением смотрел на этого священника, но ответил уклончиво:
– А вы знаете, что есть люди, зарабатывающие четверть того, что вы получаете, и между тем готовые отдать правую руку за то, чтобы иметь ребенка? Зачем же вы женились? – И вдруг гнев его вспыхнул ярким пламенем. – Уходите отсюда, живо! Вы… вы, грязный служитель Бога!
Перри, странно дергая щекой, выбрался поскорее из кабинета. Может быть, Эндрю поступил слишком грубо. Но объяснялось это тем, что Кристин после того рокового падения не могла больше иметь детей, а оба они жаждали их всей душой.
В этот день, пятнадцатого мая 1927 года, Эндрю, возвращаясь домой от больного, спрашивал себя, почему они с Кристин остались в Эберло после смерти их ребенка. Ответ был прост: из-за его исследований. Работа эта захватила его, поглотила всего, привязала к шахтам.
Обозревая все сделанное им, вспоминая трудности, с которыми приходилось бороться, он удивлялся тому, что за такое время успел закончить свои исследования. Те первые опыты – какими они казались далекими и технически несовершенными!
После того как он провел полное клиническое наблюдение над состоянием легких у всех шахтеров его участка и на основании полученных данных составил таблицы, он доказал несомненную склонность к легочным заболеваниям у рабочих антрацитовых копей. Например, оказалось, что девяносто процентов его пациентов, больных фиброзом легких, работают в антрацитовых копях. Он установил также, что смертность от легочных болезней среди старых рабочих антрацитовых копей почти в три раза больше, чем среди шахтеров всех угольных копей. Он составил ряд таблиц, указывающих процент легочных заболеваний у шахтеров различных специальностей.
