Английский спрос дает поддержку также и жанровой живописи. Первое заметное имя — Пьетро Лонги (1702–1785). Он во многом близок Креспи (Джузеппе Мария Креспи, 1665–1747) и даже Джакомо Черути. Лонги и Креспи любили изображать бедность в плутовской манере, отвечающей нездоровому эротизму определенной части аристократии XVIII века. Бедность, выставляемая напоказ, в чем-то оказывается в духе северных эротических фантазий. И нет сомнений, что эта форма жанровой живописи была востребована на севере. Таким образом, север с удовольствием подчеркивал собственный экономический и социальный успех. В направлении Креспи — Лонги была изрядная доля ностальгии по грязи. «Двое нищих» Черути заслуженно знамениты; они написаны без малейшей симпатии, без следа романтизма Мурильо, без голландского гуманистического реализма: эти чахлые и бледные люди вызывают как моральное, так и физическое отвращение. С налетом садистского эротизма. «Иной раз Креспи изображает грубых персонажей, например девушку на темном фоне, которая ловит у себя блох, и эти полотна в самом деле напоминают первые произведения Лонги, например “Молодую крестьянку”…» Девушка у Лонги просто отвратительна. «Вид у нее вполне здоровый, и она даже соблазнительна, во всяком случае, она к этому стремится», и нетрудно вообразить себе более или менее добровольных содержанок провинциальных усадеб круга маркиза де Сада девушками, заголяющимися в своих лохмотьях, открывающими тело для побоев, служивших прелюдией, и возможно даже, что садистские оргии вдохновлялись именно образами Креспи или Лонги. Северу нужен был беспокойный средиземноморский зной, чтобы подогревать свои нездоровые фантазии.
Джамбаттиста Тьеполо (1696–1770) — единственный венецианец, которого хотела сохранить Италия, единственный, кто обошелся без Англии. Всю свою активную жизнь, с 1716 по 1770 год, «он никак не мог добиться известности в Англии, и во Франции его ценили не многим выше». Когда ему в 1762 году заказали росписи королевского дворца в Мадриде, этот человек Средиземноморья решил до конца дней остаться в Испании. Манера Тьеполо не характерна для XVIII века, его сходство с Веронезе удивительно, он человек и барокко и Ренессанса одновременно. В чистейшей барочной манере он иллюстрирует страницы Святого Писания и после двух столетий упадка воспевает померкшую славу Венеции. Рано раскрывшийся гений Тьеполо (Леви, увлеченный своей темой, пишет: «как Метастазио и как Моцарт» — довольно смелое сравнение) оставил огромное, как у Баха, творческое наследие благодаря долгой жизни и удивительному трудолюбию. И главное, он остается верен технике прошлого. Особенно много он пишет фрески. Гений Тьеполо вне времени, но его слава в XVIII веке принадлежит исключительно Средиземноморью. С середины XVII века Англия в большом количестве покупает живопись. Спрос все время растет вместе с ростом коммерческого upper middle class — класса владельцев мануфактур, кораблей, вместе с урбанизацией, которая превратила Лондон, как и многие другие города, в величайшие центры мира. Поначалу Англия — клиент: она обращается к Италии, Фландрии, Голландии, позже к Франции.
Ван Дейк стал англичанином, сэр Питер Лели, голландец, гравировал в эпоху Стюартов. Лели, а также Джеймс Торнхилл, Годфри Неллер, Вильям ван де Вельде и Фрэнсис Барлоу начали работать в начале 1700-х, но еще нельзя было хоть сколько-нибудь серьезно говорить об английской живописной школе.
Хогарту по праву принадлежит титул отца английской живописи. В начале XVIII века социальный статус художника был на уровне ремесленников, эта профессия считалась абсолютно не достойной джентльмена. Англии XVIII века будет нелегко отказаться от своих старых предубеждений.
На защиту живописи встает Джонатан Ричардсон, предлагая аргументы, противоположные тем, которые сорок лет спустя выдвинет Дидро. Ричардсон утверждает, что Рафаэль выше Вергилия, поскольку художник (подразумевается автор исторических полотен) должен обладать, как и писатель, знаниями во всех областях и при этом владеть техникой, которой писатель не владеет. Подобное теоретическое оправдание касается лишь определенного, освященного традицией жанра и не имеет отношения к новым запросам буржуазии, а запросы эти растут.
При этом суждение Ричардсона в какой-то мере объясняет позицию Хогарта (1697–1764). Всю жизнь Вильям Хогарт нацеливался на большой жанр; весьма показателен его автопортрет 1745 года. Рейнолдс со всей возможной скромностью изобразил себя на фоне бюста Микеланджело (1733), а Хогарт окружает себя атрибутами искусства, среди которых палитра и — отсылка к литературе — три книги на столе: Шекспир, Мильтон и Свифт — освященное традицией прошлое и настоящее. Дидро отсылает к Грёзу, Хогарт — к литературе и вершинам философии: вспомним традиционные в XVIII веке портреты представителей культурной элиты с томиком Локка в руке. Хогарт тоже принадлежит ко второму поколению художников большого жанра — он зять Джеймса Торнхилла, великого мастера барочного декора, колосса английской живописи.
