Бронислав Игнатьевич сидел рядом с Яремичем, доктором по профессии и меценатом белорусской печати по призванию. Тоже колоритнейшая фигура. Купала недаром сделал ему такое посвящение на третьем, наиболее значительном сборнике стихов «Дорогой жизни»: «Искренне уважаемому доктору А. П. Яремичу эту книжку посвящаю. Автор». За этими строками стоит немаловажный факт: А. П. Яремичу были предоставлены на выбор две рукописи: купаловская и есенинская «Радуница». Предпочтение меценат отдал первой.
Сейчас они сидят рядом, Эпимах-Шипилло и Яремич, с любовью глядя па молодежь, радостно прислушиваются к горячим спорам, согревающим и их сердца. Всходят молодые побеги литературы, искусства, культуры народа, проснувшегося от многовекового сна. Зашумел, окреп молодой подлесок, пустил крепкие корни. Правда, пока еще не на своей, не на родной почве. Что делать, не имела тогдашняя Белоруссия ни университетов, ни театров, ни национальной оперы. Потому и стремилась передовая молодежь в Петербург, потому и приобрело здесь известность белорусское литературно-общественное движение.
В начале XX века в северной столице России и ее окрестностях проживало свыше трех с половиной тысяч человек, считавших родным языком белорусский. Многие из них составили новую белорусскую интеллигенцию, возникновение и организованная деятельность которой свидетельствовали о переходе нации к высшей степени развития.
Об Эпимах-Шипилло кое-что известно. Родился он в Витебской области в семье мелкого шляхтича, который . после своей смерти оставил детей почти без средств к существованию. Каких усилий стоило окончить Рижскую русскую гимназию, да еще с золотой медалью, а после историко-филологический факультет Петербургского университета, знал лишь он один да мать. Благодаря неутомимому труду ему удалось оставить заметный след в истории дооктябрьского белорусского литературно-общественного движения.
В Петербурге жили также Франтишек Богушевич, Адам Гуринович, Юрий Ивановский, члены кружка белорусов-народовольцев «Гомон» из Мстиславля и Шклова, владелец частного белорусского издательства коллежский секретарь Антон Гриневич, который все свои средства отдавал на выпуск книг и белорусских народных песен. Обнаружить какие-либо свидетельства их деятельности в Петербурге сегодня мне не удалось.
Молчат старые улицы, грустно смотрят на пешеходов пустые окна коммуналок, сквозь них, шелестя крыльями, в помещение свободно влетают голуби. Кому какое дело, что когда-то здесь бушевали страсти, звучали возбужденные голоса, сочинялись стихи и вынашивались смелые планы. Все проходит...
Все? Нет, не все. Написанное остается.
«Председателю ЦИК СССР и БССР т. Червякову.
Товарищ председатель! Еще раз, перед смертью, заявляю, что я ни в какой контрреволюционной организации не был и не собирался быть.
Никогда не был контрреволюционером и к контрреволюции не стремился. Был только поэтом, думал о счастье Белоруссии. Я умираю за Советскую Белоруссию, а не за какую-либо иную.
Стихотворение мое «Восстань» спровоцировали:
1. Лесик, напечатав его рядом со статьей, посвященной Пилсудскому, о чем я не знал, потому что был в деревне.
2. Шило, осветивший Демьяну Бедному это стихотворение в провокационном смысле.
3. Я сам, поместив его в сборнике, не придав этому политического значения.
Я очень просил бы реабилитировать меня перед трудящимися Сов. Белоруссии. Это можно легко сделать. Стихотворение, помещенное в сборнике, мною исправлено. Просил бы вырвать это стихотворение и книжку выпустить.
Еще одна просьба к Вам. Позаботьтесь о моих семьях, которые здесь, в Минске, и в Борисове. Я умираю с твердой верой в вечное существование Советской Социалистической республики. Попросите ГПУ, чтобы не таскали мою жену. Она так же, как и я, ни в чем не виновата.
Библиотеку свою передаю Бел. Гос. Библиотеке.
Сердечно благодарен за все то доброе, что для меня сделали партия и Сов. власть.
Умираю, принимая то, что лучше смерть физическая, чем незаслуженная смерть политическая.
Видно, такова доля поэтов. Повесился Есенин, застрелился Маяковский, ну и мне туда же, за ними, дорога.
Жалею, что не могу больше принимать участия в великом строительстве, которое развернули партия и Сов. власть в БССР.
Да здравствует эта новая творческая жизнь для счастья всего человечества.
Янка Купала.
Ошибки свои, те или иные, я собирался исправить, но не успел.
Менск, 22-ΙΧ-30 г. Я.К.»
