Буквально за несколько часов до смерти Янки Купалы с ним встречался известный исследователь и переводчик белорусской литературы Е. Мозольков. «Никогда не сгладится в памяти последняя встреча с Ян-кой Купалой двадцать восьмого июня 1942 года,— писал он позже,— за два-три часа до его нелепой, случайной смерти. Иван Доминикович встретил меня как-то особенно ласково, тепло, обнял, поцеловал. Вид у него был свежий, настроение хорошее. Как выяснилось, перед самым моим приходом он хорошо поспал, отдохнул. Мы сидели вдвоем в номере гостиницы «Москва»... Перед нами на столике лежала большая коробка чудесных шоколадных конфет. В те времена, когда обыкновенный кусочек сахара считался значительной ценностью, — это была невиданная роскошь. Я взял одну конфету, а затем не без колебаний потянулся к другой...
Иван Доминикович засмеялся:
— Вы больше жалеете их есть, чем я... Скажу вам по секрету: через неделю мое шестидесятилетие. Заранее приглашаю вас. Вот тогда уж мы посидим как следует...
...Наша последняя встреча была сравнительно недолгая. Зазвонил телефон, на десятом этаже Янку Купалу ждали друзья. Иван Доминикович уговаривал меня пойти вместе с ним, но в тот день я торопился.
— Ну ладно, на моем шестидесятилетии посидим уж как положено, — повторил Иван Доминикович.
Я проводил его до лифта (он жил на четвертом этаже), мы простились. Я вышел из гостиницы в приподнятом настроении: впереди две встречи с Янкой Купалой. А через несколько часов мне позвонили, что его нет в живых.., Это известие ошеломило, казалось диким, неправдоподобным. Представление о смерти никак не увязывалось с тем обликом поэта, который я знал в течение многих лет и который видел во время нашей последней встречи, — жизнерадостным, полным планов на будущее и лучших надежд, душевным, ласковым...»
Кондрат Крапива: «Последний раз я видел Янку Купалу опять же у Михася Лынькова за час до его трагической смерти. Кроме нас троих, в номере было еще человек пять наших общих знакомых. Я на коро і кое время отлучился в город, а когда вернулся в гостиницу, меня громом поразила весть: Янка Купала погиб».
Михась Лыньков, тогдашний председатель правления Союза писателей БССР: «28 июня умер в Москве, в гостинице «Москва», наш народный поэт Янка Купала. Пробыл в Москве всего десять дней... Можешь представить мое личное горе, если буквально за нес-колько минут до своей смерти он сидел у меня, в моем 1036 номере на десятом этаже гостиницы «Москва». Сидел веселый, жизнерадостный, мечтал о родных просторах Белоруссии. А когда вышел, мне минуты через три-четыре позвонили, что Янки Купалы нет больше в живых, он умер. Это было в одиннадцать часов ночи 28 июня. Первого июля его тело мы предали кремации».
Борис Саченко разыскал магнитофонную запись выступления Петра Глебки на встрече с читателями девятнадцатого июня 1962 года в городе Борисове. Глебка тоже был в том злосчастном гостиничном номере, когда раздался телефонный звонок, и Янка Купала вышел на лестницу. Глебка рассказывал: дежурная по этажу вроде бы видела, что Янка Купала стоял на лестнице и разговаривал с молодой женщиной. Когда дежурная через некоторое время снова взглянула на лестницу, то Купалы там уже не было, стояла одна женщина. О женщине, виновной в смерти поэта, свидетельствуют и другие: ее, ту женщину, видели, она бежала, явно стремясь спрятаться. Саченко приводит и свидетельство знаменитого следователя Л. Шейнина, который в одной из бесед, отвечая на вопрос, произнес: «Купалс помогли умереть». Известный следователь имел отношение к выяснению обстоятельств гибели поэта.
Вдыхая запах истории, прикасаясь ко многим малоизвестным ее страницам, я время от времени вспоминал Минск, Яшу с полиграфкомбината, его разговоры на запрещенные темы, которые наполняли тревогой сердце, щекотали нервы предчувствием опасности. Был, был генерал НКВД, был спецсамолет, было письмо, адресованное Сталиным не Жданову и не Ворошилову, а тридцатишестилетнему Кузнецову, второму секретарю Ленинградского горкома. Были строки: во всем, что касается организации обороны, мобилизации всех сил, я могу опираться только на тебя. Было последнее предложение: «Алексей, Родина тебя не забудет!» То письмо, сохраненное Кузнецовым до ареста, имело огромную силу, это была верительная и заодно охранная грамота.
Вот почему первым вопросом людей в черных пальто и черных шляпах, ворвавшихся в тихую московскую квартиру на улице Грановского, где сейчас установлена мемориальная доска, был: где письмо? Алексей Александрович понял, какое письмо ищут. Его забрали, не зафиксировав в акте наряду с остальными вещами: «ордена Ленина — 2; орден Красного Знамени— 1; орден Кутузова 1 степени— 1; орден Кутузова II степени— I; орден Отечественной войны I степени— 1; медали «За оборону Ленинграда»— 2; погоны генеральские — 7 пар; сапоги мужские хромовые— 1 пара; зубной порошок— 1 пачка; зубная щетка — 1 шт.» «Алексей, Родина тебя не забудет!» — этого следа из памяти, из истории не выбросить. Он не подлежит забвению.
