Начались командировочные будни, заполненные десятками встреч, знакомств с новыми людьми. Возвращался в гостиницу усталый. Но давнишней привычке не изменял, стремился ежедневно делать хотя бы краткие записи в блокноте.
Что такое история: события или люди? Судя по тому, как ее преподавали у нас, это скорее даты и цифры. В университете, да и в московской высшей партийной школе меня не покидало ощущение, будто еду в трамвае — все по одному и тому же маршруту, проложенному казенной учебной программой и скучным до отвращения учебником, этими двумя рельсами учебного процесса. Хотелось видеть исторические личности открытыми со всех сторон, видеть их поиски, ошибки, колебания, находки, потери. Нам же предлагались даты и бесконечное множество цифр — тонны рекордов Стаханова, проценты выработки Сметанина, Гудова, других замечательных людей нашей страны.
О дореволюционной истории и говорить не приходится, из учебников, даже предназначенных для университетов, вытекало, что она в течение многих веков была... безлюдной. Казенные строки о Пугачеве, Разине, Болотникове. Не повезло многим выдающимся личностям — Державину, Потемкину, Ломоносову, Суворову, Кутузову, Румянцеву. Я уже не говорю о прочих государственных деятелях, ученых, путешественниках.
А писатели? Где живые люди, характеры, личности? Или нам не следует знать в художнике еще и человека с его достоинствами и слабостями? Где, какой учитель говорил о вечной молодости Пушкина, склонности к карточной игре Достоевского, о человеческой драме Некрасова, старческой мудрости Гончарова? Помню, как уклонялась от прямого ответа моя учительница белорусской литературы на вопрос об обстоятельствах смерти Янки Купалы, как гневно схватила классный журнал и помчалась к директору школы, куда меня сразу же вызвали и учинили строжайший допрос. А я всего лишь спросил — правда ли, что народный песняр Белоруссии в тридцатые годы пытался покончить жизнь самоубийством.
В преподавании литературы и сегодня на первом плане основной конфликт времени, трагедия поколения, пороки общества — традиционный набор общественных и социальных проблем. А нравственные? Они рассматриваются лишь в том случае, если герой является носителем общественного порока или конфликта, важного с точки зрения учебной программы. И это в университетских курсах...
Нельзя не согласиться с афоризмом: мы такие, какое наше отношение к родной истории. Не к событиям и цифрам, а именно к существовавшим в истории людям. Знаем ли мы их, помним ли, ставим ли себе в пример? Видно, неспроста сейчас, когда мы мучительно думаем о том, что же происходит с нашей интеллигентностью, культурой, уровнем знаний, мы все более остро оглядываемся назад. Не для кого-то, а для нас с вами зажжены там и светят многие века маяки мысли. А это уже немало — знать, что в Отечестве нашем были великие люди, и помнить о них. Иначе какие же мы потомки?
До чего же живуче кредо серых: хорошо прожить — незаметно прожить! Все мое существо противится этой формуле, которой столетиями оправдывали и сегодня оправдывают бесцельное существование никчемные обыватели, эти маленькие исправные фабрики по переработке бифштексов на навоз. Предстань же предо мною еще раз горячий и возвышенный Александр Бестужев, штабс-капитан и писатель-романтик, и пускай в минуту сомнений и слабости смело и решительно прозвенит твой голос из того незабываемого морозного петербургского декабря:
— Переходим Рубикон! Рубить все! Во всяком случае, о нас будет страница в истории!
Каждый раз, бывая в Ленинграде, я прихожу на площадь Декабристов. Дважды бывал здесь летом — город, безусловно, прекрасен в эту пору года. И вот впервые в жизни в конце ноября. Падает снег. Слабые лучи прожекторов подсветки теряются в густой темени, с трудом узнаю внушительные колонны Исаакиевского собора, шпиль Адмиралтейства, очертания здания Сената. Показалось мне, или в самом деле слышится барабанный бой? Нет, это не ошибка, ветер донес выразительные звуки «Похода».
Бьет и бьет барабан, будто все происходит морозным декабрьским утром 1825 года. Наверно, таким же был иней на деревьях, так же надоедливо каркали вороны и прыгали под ногами шустрые воробьи.
Вот здесь, у памятника Петру Великому, офицеры строили в каре гвардейский Московский полк, вышедший на Сенатскую площадь под развернутым знаменем. Точил свою саблю о грант «Гром-камня» Александр Бестужев, подбадривая братьев Николая и Михаила; переговаривались Рылеев, Каховский, Кюхельбекер; нервно похаживал вдоль каре корнет Александр Одоевский, время от времени повторяя:
— Умрем! Ах, как славно мы умрем!
