В 11:00 в четверг, 18 октября, Маккоун и Арт Ландал отправились в Белый дом с новыми снимками. На них увидели новые, более крупные ракеты, имеющие дальность до 2200 миль и способные поразить любой крупный американский город, за исключением разве что Сиэтла. Маккоун сказал, что ракетные базы под контролем советских военных; Макнамара отметил, что в результате неожиданного удара по советским базам с воздуха погибнет несколько сотен русских. Это нападение было бы расценено как военные действия против Москвы, а не Гаваны. Потом заместитель Государственного секретаря Джордж Болл высказал то, о чем Маршалл Картер сказал два дня назад: «Когда мы наносим удары без предупреждения, это очень походит на Перл-Харбор».
Президент сказал: «Вопрос действительно заключается в том, какое действие мы должны предпринять, чтобы снизить вероятность обмена ядерными ударами. Что, очевидно, станет окончательным провалом… Может быть блокада без какого-либо объявления войны. А можно с объявлением… У нас запланированы удары: один, два и три. Намечено вторжение…»
В тот день Маккоун заручился двумя голосами в поддержку своей идеи о блокаде вместе с угрозой нападения. Одним из поддержавших Маккоуна был Эйзенхауэр. Другим – Роберт Кеннеди. Оба разделили позицию Маккоуна. Они все еще пребывали в меньшинстве, но все-таки переломили ситуацию.
Уединившись в Овальном кабинете, президент разговаривал сам с собой. Повернувшись к скрытым микрофонам, он говорил о том, что «
Во вторник утром, 23 октября, работа в Белом доме началась с брифинга Маккоуна. Серьезно опасаясь политического ущерба, который мог нанести им директор Центральной разведки, как единственный человек в Вашингтоне, точно предупредивший их о кубинской угрозе, Кеннеди заставили Маккоуна дать пресс-конференцию для членов конгресса и представителей прессы. Они также хотели, чтобы он хорошенько подготовил посла Эдлая Стивенсона, который должен был обсудить это дело в Организации Объединенных Наций.
Из Белого дома Маккоун позвонил Рэю Клайну, своему главному разведаналитику, и приказал тому лететь в Нью-Йорк, захватив с собой копии фотографий, сделанных U-2. Команда Стивенсона столкнулась «с небольшими трудностями, собирая убедительные доказательства для Совета безопасности, – объяснил Маккоун. – Видите ли, они в небольшом замешательстве, потому что кое-какие снимки, которые предъявил Стивенсон, оказались фальшивыми».
Затем собрались двенадцать ключевых фигур, имеющих отношение к вопросам национальной безопасности, чтобы поговорить о том, как в дальнейшем управлять блокадой Кубы, начало которой было намечено на следующее утро. Чисто технически блокада представляла собой военные действия. Основываясь на слухах, блуждающих по коридорам ООН, Маккоун предположил, что советские корабли, направляющиеся на Кубу, сделают попытку пройти мимо американских военных судов.
«Ну и как же нам поступить завтра утром, когда эти восемь судов продолжат свой путь? – спросил президент Кеннеди. – Всем ли понятно… – в зале возникла тишина, нарушенная тихим смехом, – как мы поступим?»
Никто не знал. Снова наступила тишина.
Совещание было прервано. Кеннеди подписал указ о блокаде. Вместе с братом они на несколько минут удалились в Кабинетную комнату.
«Ну что ж, похоже, деваться некуда. Но с другой стороны, у нас и в самом деле нет никакого выбора, – сказал президент. – Если они начинают так себя вести, – о господи! Что же они могут натворить в дальнейшем?» Его брат кивнул: «Ты прав, выбора не было. То есть я думаю, что в противном случае тебе бы просто объявили импичмент»
