Он легонько поцеловал ее. Чуть отклонившись, чтобы видеть, как это лицо приближается к нему. Это было все равно что целовать рекламный щит.
Он смотрел, как она исчезает в недрах отеля. Был бы он Карновским. Ну а он пойдет домой и все это запишет. И не Сезару будет иметь, а свои записи.
— Послушайте… — крикнул он, кинувшись за ней в вестибюль.
Она обернулась и улыбнулась:
— Я думала, вы торопитесь на встречу с профессором Эллманом.
— У меня предложение. Давайте перестанем болтать о ерунде — насколько получится — и выпьем.
— И то и то прекрасно.
— И где мы этим займемся?
— Может, там, куда ходят все писатели?
— В Нью-Йоркской публичной библиотеке? В такой час?
Она была теперь совсем рядом, под руку с ним, шла назад к дверям, за которыми все еще ждала машина. Шофер больше, чем сам Цукерман, знал о Цукермане. Или о притягательности мисс О’Ши.
— Нет, в то место на Второй авеню, которое они все обожают.
— В «Элейн?» Ох, я, наверное, не самый подходящий человек, чтобы показывать вам «Элейн». Когда я был там с женой, — однажды они с Лорой ходили туда поужинать, посмотреть, каково оно там, — мы сидели максимально близко к туалету, так, что бумажные полотенца могли достать, не вставая с места. Вы лучше с Сэлинджером сходите, когда он будет в городе.
— Сэлинджер, Натан, не появляется нигде, кроме «Эль-Морокко».
Пары теснились в дверях, ожидая, когда можно будет попасть внутрь, посетители в четыре слоя облепили бар, ожидая столик, но на этот раз Цукермана со спутницей посадили по энергичному взмаху руки метрдотеля, и так далеко от туалета, что, приспичь ему, он оказался бы в весьма невыгодном положении.
— Ваша звезда взошла, — шепнула Сезара.
Все смотрели на нее, а она делала вид, будто они так и разговаривают наедине в машине.
— Люди в очереди на улице. Можно подумать, это бордель, как уде Сада, — сказала она, — а здесь всего-то сплетничают. Ненавижу такие места!
— Да? Тогда зачем мы сюда пришли?
— Я подумала, интересно будет посмотреть, как вы тоже это ненавидите.
— Ненавижу? Да для меня это незабываемый вечер.
— Оно и видно — по тому, как у вас желваки играют.
— Сидя здесь с вами, — сказал Цукерман, — я чувствую, что мое лицо расплывается в дымке. Я как дорожный указатель не в фокусе — на газетном фото лобового столкновения. Так бывает везде, куда бы вы ни пришли?
— Когда в Коннемаре дождь, то нет.
Они еще ничего не заказали, но официант уже принес шампанское. Его прислал расплывшийся в улыбке джентльмен за угловым столиком.
— Это вам, — спросил Цукерман Сезару, — или мне? — И привстал со стула — благодарил за щедрость.
— В любом случае, — сказала Сезара, — вы уж лучше подойдите, иначе они обидятся.
Цукерман пробрался между столиками пожать ему руку: радостный тучный мужчина, сильно загорелый, представил сильно загорелую женщину рядом как свою супругу.
— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Цукерман.
— Это мне очень приятно. Я только хотел сказать, вы замечательно поработали с мисс О’Ши.
— Благодарю вас.
— Стоило ей только войти в этом платье — и весь зал ее. Она великолепна. Ничего не утратила. Трагическая императрица секса. А ведь столько времени прошло. Вы замечательно с ней поработали.
— Кто? — спросила Сезара, когда Цукерман вернулся.
— Вы.
— А о чем вы говорили?
— О том, как я замечательно с вами поработал. Я либо ваш парикмахер, либо ваш агент.
Официант открыл шампанское, они, повернувшись к угловому столику, подняли бокалы.
— А теперь, Натан, расскажите мне, какие тут еще знаменитости, кроме вас? Кто этот знаменитый человек?
Он знал, что она знает — весь мир знал, но можно было и повеселиться. Поэтому они и пошли сюда, а не в публичную библиотеку.
— Это, — сказал он, — писатель. Штатный грубиян.
— А кто с ним пьет?
— Жесткий журналист с нежной душой. Преданный помощник писателя, О’Банало.
— Я знала, — оживилась Сезара, — знала, что Цукерман — это не только приятные манеры и начищенные ботинки. Продолжайте.
— Этот
— А я уж лучше вам скажу, — ответила Сезара, — на случай, если он устроит сцену, что мужчина за столиком позади него — он поглядывает на вас украдкой — отец моего младшего ребенка.
— На самом деле?
— У меня начинает под ложечкой сосать — так я его узнаю.
— Почему? Из-за того, как он смотрит
— Он не смотрит. И не будет. Я была его «женщиной». Я отдала ему себя, и он никогда мне этого не простит. Он не просто чудовище, он еще великий моралист. Сын почти святой крестьянки, которая уж не знает, как отблагодарить Христа за все ее страдания. Я зачала от него ребенка и отказалась дать ему разрешение его признать. Он ждал за дверью родильной с адвокатом. Подготовил документы, где требовал, чтобы ребенок носил его почтенную фамилию. Да я бы лучше задушила его в колыбели. Пришлось вызвать полицию — он орал не переставая, — и его вышвырнули вон. Обо всем этом было в «Лос-Анджелес таймс».
