Цукерман освобожденный полностью

— Я рассчитывала произвести на вас впечатление своим интеллектом, а на вас произвел впечатление интеллект Кьеркегора.

— Такая опасность всегда существует, — сказал он.

На этот раз, когда зазвонил телефон, она сняла трубку и тут же положила. Затем снова сняла и позвонила на коммутатор отеля.

— Будьте добры, до полудня меня ни с кем не соединяйте… Хорошо. Я знаю. Я знаю. Я получила сообщение. Будьте любезны, пожалуйста, сделайте, как я прошу. Все сообщения я получила, благодарю вас.

— Вы хотите, чтобы я ушел? — спросил Цукерман.

— А вы хотите?

— Разумеется, нет.

— Вот и ладно, — сказала она. — На чем мы остановились? А, да! Теперь вы мне расскажите. Что такое кризис в жизни писателя? Какие препятствия приходится ему преодолевать в отношениях с публикой?

— Во-первых, ее равнодушие; а затем, если ему повезет, ее внимание. Ваша профессия подразумевает, что вас разглядывают с ног до головы, а я не привык к тому, чтобы на меня глазели. Мой эксгибиционизм не столь непосредственного свойства.

— Мэри говорит, вы даже из дома перестали выходить.

— Скажите Мэри, что я и раньше из дома не очень-то выходил. Слушайте, я занялся этого рода деятельностью не для того, чтобы возбуждать неистовство толпы.

— А для чего?

— Что я хотел сделать? Да, я тоже был хорошим мальчиком, у меня тоже был отложной воротничок, и я верил всему, чему Аристотель научил меня про литературу. Трагедия избывает сострадание и страх, максимально напрягая эти чувства, а комедия пробуждает у зрителей беззаботное, легковесное состояние духа, показывая им, что абсурдом было бы воспринимать всерьез действо, которое перед ними разыгрывают. Так вот, Аристотель меня подвел. Он ни словом не обмолвился о театре анекдотического, в котором я сейчас главный персонаж — благодаря литературе.

— Но это вовсе не анекдотично. Вам так кажется только потому, что у вас непереносимость гипервнимания.

— А это чей термин? Тоже Мэри?

— Нет, мой. У меня то же заболевание.

— В таком-то платье?

— В таком платье. Пусть платье не вводит вас в заблуждение.

Телефон снова зазвонил.

— Похоже, он проскочил мимо стражи, — сказал Цукерман и открыл книгу, чтобы было чем заняться, пока она решает, отвечать или нет.

А теперь — о метаморфозах, прочитал он. Эта актриса была соткана из женской молодости, однако не в обычном смысле этого слова. То, что обычно называют молодостью, становится жертвой времени; ибо хватка времени может быть нежной и заботливой, но все равно хватка его конечна. Однако в этой актрисе есть главный дар, который соотносится с моим представлением о женской молодости. Это лишь представление, а представление порой весьма отличается от…

— Читая мою книжицу, вы хотите подчеркнуть, что вы вовсе не похожи на пресловутого персонажа своей книги? Или, — спросила она, когда телефон умолк, — что я не вызываю желания?

— Напротив, — ответил Цукерман, — ваша притягательность настолько непреодолима, что я совершенно парализован.

— Тогда одолжите у меня книгу и читайте ее дома.

Он спустился в пустой холл около четырех, унося с собой Кьеркегора. Едва он вышел из вращающихся дверей, к отелю подкатил лимузин Сезары, и шофер Сезары, тот самый тип, что читал «Карновского», отсалютовал ему из открытого окошка.

— Подвезти вас, мистер Цукерман?

Еще и это? Ему что, наказали ждать до четырех? Или всю ночь, если понадобится? Сезара разбудила Цукермана со словами: «Я бы предпочла встретить рассвет в одиночестве». — «Маляры придут спозаранку?» — «Нет. Но чистка зубов, звук воды в унитазе — я к этому не готова». Милая неожиданность. Первый легкий намек на девочку в платье с отложным воротничком. Но он должен был признать, что с него хватит.

— Конечно, — сказал он шоферу. — Вы можете подбросить меня домой.

— Залезайте.

Но он не выскочил открыть дверцу, как при мисс О’Ши. Наверное, решил Цукерман, он дочитал книгу.