Пылающий очаг как бы сжигает время и высвечивает в наших душах дороги прошлого. Атавизм это, что ли? А может быть, мы перерождаемся в эти минуты, и наш далекий предок с помощью нас раздувает огонь, отыскивая себя в бесконечной ночи в шуме елового леса? Или мы возвращаемся к давно утраченному, пропавшему вместе с нашим детством?.. Трещат пни. Искры роем наполняют очаг, улетают в трубу, чтобы соперничать со звездами. За стеной ночь, поздняя ночь октября, когда горы глухи и одиноко забыты. Дуплистые пни в очаге разинули свои пасти, словно голодные бродяги, сумевшие схватить лишь несколько полусгнивших листьев. Железная кочерга лежит у моих ног. Машинальноберу ее и, словно пастух непослушных овец, гуртую разлетевшиеся угли.
И странно, они напоминают мне слова, разбросанные по всей жизни, а сейчас собранные в камине одного сердца. Они, эти слова, тлели там, невидимые людскому глазу, пока ночь не вызвала их к жизни, а язык моего гостя не собрал их, как я собрал разбросанные угли… Гость чуть сутулый, остролицый. Пальцы его желтые от сигарет. Голова странно дергается назад. Прежде чем сказать, он долго подбирает слова, будто выдумывает их. Внутреннее напряжение чувствуется во всей его сутулой фигуре.
Говорили о своих отцах. Я завел этот разговор, не подозревая, что раздуваю дубовые угли в огнище его души. От моих воспоминаний веет чем-то патриархальным: рождественские праздники, блестящие фольгой букеты цветов, стертые граммофонные пластинки с всхлипывающими голосами осипших певцов. Мой отец любил граммофоны. Граммофоны с огромными трубами, граммофоны с крышками, с которых глазеет причесанный пес. Граммофоны с двойными пружинами. Электрические граммофоны. Постоянные разговоры об известных певцах, о совершенствовании граммофонных аппаратов; невероятные истории об изобретателе этой машинки, который даже под венцом не переставал думать о своем железном детище. Все было у граммофона вроде бы на месте, кроме голоса. И только в церкви изобретателю пришло на ум капнуть на мембрану воском. Он оставил в церкви невесту, бросился проверить свое открытие. И чудо свершилось! Была ли в этом рассказе крупица правды, не знаю. Но то были дни моего далекого детства, когда на Иванов день из Сливена налетали трубачи и двор наш наполнялся блеском медных труб, народными танцами — многоголосым хором и ручаницами.
Мой гость слушал с упоением, будто я рассказывал сказку из тысячи и одной ночи. Однажды, когда огонь в очаге ярко вспыхнул, я увидел, как в его темных глазах блеснули слезы.
— Ты… что? — смущенно спросил я.
— Ничего, — проговорил он и, поняв, что его ответ — неубедительная отговорка, добавил: — А у меня нет отца…
— Как это так?..
— Да так! Он есть, и в тоже время его нет…
Я тотчас представил одну из расхожих историй, когда отец бросает жену и детей, чтобы поволочиться за какой-нибудь молодой ветреницей, но гость поспешил рассеять мой домысел.
— Знаешь, один дурной поступок отца может вынудить самого доброго сына отказаться от него. И в памяти не останется ни капли того удивительного, что связано с детством и юностью, с тем большим чувством, которое называется сыновним и которое вы, поэты, так усердно воспеваете. Когда я слушал тебя, перед моими глазами мелькнул кусочек старого романтического доброго мира. Наши дети никогда не отведают того, о чем ты вспоминал. Они могут не понять твоего рассказа, не почувствовать его, чего доброго, примут за выдумку, но каждый заметит твою большую сыновнюю любовь. Она заставила вспомнить о моих страданиях. Боюсь, в моих воспоминаниях ты не услышишь той теплоты, которую я чувствовал в твоем рассказе, задушевности, рожденной сыновней любовью. Не знаю, ясно ли я выражаюсь, но я художник и не могу не прибегнуть к сравнению. В твоих словах чувствуется мягкость приготовленной глины, а от моих повеет холодом грубого камня, в котором скрыта неприятная фигура, и я, который видит сквозь камень, боюсь показать тебе ее. И все-таки она должна появиться на свет, чтобы ты понял, почему на моих глазах слезы.
…Мой гость умолк. Огонь в очаге затухал, и лицо его стало невидимым. Но сутулая фигура очерчивалась ясно, будто фосфоресцировала. Он молчал, ожидая, не попрошу ли я продолжить рассказ, но я неспешно помешивал угля, терпеливо выжидая… Не люблю давить на человека. Если захотел рассказать свою тайну, пусть сделает это сам. Моя терпеливость подстегнула художника. Тяжело вздохнув, он начал:
— То, что я говорил до сих пор, это скорее всего литература. Литература, должно быть, создана для того, чтобы легче объяснить некоторые свои поступки. Если человек расскажет о них прямо, каждый их будет толковать по-своему. Вот почему я обратился за ее помощью. — Он замолчал. И молчание было таким долгим, что я сомневался, заговорит ли он. Но вот в очаге вспыхнул огонь, и гость проговорил: — Если сын
отказывается от отца, всегда винят сына… Слушай…
Схватили меня на рассвете. Застали врасплох… Вечером я вернулся рано и скоро лег
