— Около полудня. Я выпила там чашку кофе, вернулась около двух. Джонни все еще не было.
— Хорошо. Вернемся к вчерашнему дню. После того, как вы поссорились с Джонни.
— Он выскочил из дома. Я осталась одна. Сандра дала прислуге выходной. Тогда я пошла к старому дому. Бродила повсюду, все искала… ну, вдруг увижу, что что-нибудь не так.
— И ты все это нашла? — спросил я, показывая на фотографии.
— Вряд ли Сандра хотела, чтобы я их увидела. Вот я и решила забрать их, пока никого не было. Еще я побывала в той комнате… в спальне девочки со Спящей красавицей на обоях…
— Я тоже там побывал.
— И видела модель Рябинового дома для кукол.
— Ты под крышу заглядывала?
Она кивнула и проглотила комок в горле.
— Я подумала, что это была комната Сандры. Решила, вот оно, я наконец все нашла. Тетя Сандру изнасиловал мой дедушка… вот что случилось. Я вернулась в свою комнату в бунгало, принесла все эти альбомы, но не знала, что дальше делать. Я хочу сказать, говорить отцу было бесполезно, он не выносил, когда говорили что-то плохое о Сандре или дедушке.
— И как ты поступила?
— Я собрала все альбомы и газеты, вызвала такси и убралась оттуда. Приехала прямо сюда, Джерри впустил меня. Я еще не успела ничего ему рассказать, как он показал мне фотографию Мариан и газетную вырезку. И все сошлось: эта комната, содержащаяся в таком виде, будто девочка еще жива, но застыла в двенадцатилетнем возрасте. И мы решили, что должны сходить на кладбище…
— Откуда вы узнали, где это?
— Было написано на обороте фотографии. Мы решили поехать туда и приклеить фотографию на надгробье, если там таковое имеется, а потом… не знаю, что мы собирались делать потом. Мы были слишком расстроены; я, во всяком случае. Двенадцать лет. Бог мой.
— Кому-нибудь рассказывала?
— Я позвонила Дэвиду Мануэлю… и Джонатану. Считала, он имеет право знать. Он совсем взбесился. Сказал, что я не должна никому говорить, что это семейное дело и все должно оставаться в семье.
— Ты призналась, что уже рассказала Дэвиду Мануэлю?
— Да. А что?
Я вспомнил, как умер Мануэль, и прикинул, кто мог быть в этом виноват, и решил, что Эмили пока этого знать не стоит.
— Да так. А в записях есть что-нибудь интересное?
— Я только начала просматривать. Рассказы о праздниках, вечера бриджа, семейные сборы вокруг пианино — все в этом роде. Иногда записи позволяли делать детям. Вот что написала Сандра:
Ездила с папой на матч Сифилда против Олд-Уэсли. Сифилд выиграл со счетом 24:16. Папа купил мне шоколадку и пакет карамели. Сказал, что очень отличился Рок О'Коннор. В моем новом пальто с меховой опушкой и помпонами мне было тепло.
— Это было в 1968 году; ей было лет восемь или девять.
— Обычная девочка, — заметил я.
Мы не смотрели друг на друга и держали свои мысли при себе: она не была обычной маленькой девочкой, а если и была, то быть такой ей оставалось недолго. Я дал Эмили свою визитку.
— Мне пора. Если попадется что-нибудь и ты решишь, что я должен об этом знать, позвони. Есть еще один человек, с которым тебе полезно было бы поговорить, — Марта О'Коннор. Ты знаешь, кто это?
Эмили улыбнулась:
— Сводная сестра Джонни? Журналистка? Я знаю, кто она такая, но никогда с ней не встречалась.
— Если не сумеешь дозвониться до меня, свяжись с ней. Она девушка разговорчивая.
— Вы хотите сказать, болтливая?
— В хорошем смысле.
Я оставил Эмили сидящей на полу и разглядывающей страничку в одном из дневников Мэри Говард. Я направился к двери, но вернулся.
— Еще кое-что: второй кукольный домик, тот, что в твоей спальне в Бельвью, — он всегда был у тебя?
— Нет. Нет, это тоже бабушка Говард мне оставила. Если честно, я едва на него взглянула.
— Там у порога рассыпаны рябиновые ягоды. Это ты их оставила, и на могиле Мариан тоже?
Она кивнула.
— Они вроде должны отгонять злых духов. Так считается.
— Пока не слишком срабатывало, верно?
Эмили потерла кольца на своих пальцах.
— Мы живем в надежде. Мы живем в надежде.
