– Наша ячейка КИМ приняла решение: повысить выработку на двадцать процентов. Я и осталась: решение ячейки должно быть выполнено, но наш фенольный цех отстаёт. А мой отец – он, хотя и пролетарий, но беспартийный и весь во власти старых представлений, традиций и глупых, отживших правил. А вы, товарищ, партийный?
Волков усмехнулся:
– Я – член Партии, Умеко-тян. И, как член Партии и ваш старший товарищ, официально заявляю: находиться в фенольном цеху дольше пяти часов в день просто нельзя. Это вредно для здоровья и… – тут он запнулся, потому что не имел ни малейшего понятия, как на японском будут «дерматит», «воздействие на ткани головного мозга» и «паралич дыхательного центра». Однако тут же выкрутился: – Смертельно опасно, Умеко-тян.
Всеволод Николаевич собирался ещё добавить про способность фенола проникать через кожу, но некстати вспомнил про фенольную катастрофу в Уфе[191] и замолчал. Очень уж страшными могли оказаться последствия аварии на заводе – настолько страшными, что даже пережившие грандиозное землетрясение двадцать третьего года могли не суметь представить себе весь масштаб возможных последствий. А потому просто добавил:
– Видите ли, Умеко-тян, опасность не только лично для вас. Человек, отравившийся фенолом, практически не контролирует себя, а потому может сделать нечто, что вызовет утечку фенола в… – он снова замялся, подбирая нужное слово, но результат всё равно вышел корявым: – В окружающее пространство. И число отравленных будет очень большим. Так что мне стоит зайти на заседание вашей ячейки КИМ и объяснить, как опасно принимать решения, не имея достаточных знаний! – Тут Волков увидел, что дочка Утиды снова собирается что-то возразить, и припечатал: – Ваше здоровье, дорогие товарищи кимовцы, принадлежит не только вам, а всему народу. И никто не позволит вам рисковать народным достоянием! Вам ещё новых воинов рожать, а вы что же – уклоняться?! Льёте воду на мельницу мирового империализма?
Внутренне он сам хихикал над этим пафосом, но Умеко да и её отец были просто поражены такой отповедью. Отец свысока посмотрел на дочь: вот, мол, что умный человек говорит, а девушка покраснела и опустила голову.
– Я сообщу в ячейке ваше мнение, Ворокофу-сан, – пролепетала она. – Только вы обязательно приходите и расскажите нам сами, а то мне одной не поверят…
Волков пообещал и выполнил своё обещание. На заседании актива комсомольской ячейки завода он крепко поругался с ребятами, забросал обалдевших кимовцев цитатами из Ленина и Маркса, вывалил на них все свои знания об охране труда и промышленной безопасности и в конце концов вырвал у секретаря ячейки клятвенное обещание сперва согласовывать все подобные вопросы со специалистами, а уже только потом выносить их на комсомольское обсуждение.
После этого Утида Кен ещё больше зауважал северного инженера, сблизился с ним и подружился. Они были ровесниками – по возрасту, конечно, а не по году рождения! – и оба могли многое порассказать и многим удивить друг друга. Всё чаще и чаще, сходясь в цеховом акахэйя[192], они беседовали о жизни в таких разных, но неожиданно удивительно похожих странах.
Всеволод Николаевич с немалым удивлением обнаружил поразительное сходство в психологии и мировоззрении японцев и русских. Пословица «На миру и смерть красна», которую в той, другой жизни не понимали даже, казалось бы, совсем близкие по духу сербы и черногорцы, у японца не вызвала ни малейшего удивления или неприятия. Тяга к коллективу, постоянная необходимость ощущать плечо товарища, твёрдое убеждение, что в одиночку ты – никто, а вместе – сила, – вот основные качества японцев, которые роднили их с русским народом.
Волков стал частым гостем в доме мастера Утида, а тот, в свою очередь, частенько навещал инженера в его общежитии и искренне полагал этого собието спесаристо[193] чуть ли не бо́льшим японцем, чем он сам. Что из того, что Волков-сан (мастер научился чётко выговаривать этот трудный звук) не слишком жалует варёный рис и не понимает вкуса сырой рыбы? Кен и сам предпочитает соба[194] и квашенную редьку. Что из того, что русский любит сидеть на стуле, а не на татами? Кен и сам частенько сидит по-русски, чтобы вытянуть натруженные ноги. А уж то, что инженер ещё не очень верно говорит, так это и вовсе не проблема: вон парни с Карафуто[195] так говорят, что вообще не разберёшь. А ведь они-то – точно японцы! И к тому же, когда Кен, выпив изрядную порцию русского саке «конияку» (хотя Волков-сан и утверждал, что это какое-то «грузинское»), спел известную русскую песню «Катюса», русский друг даже не узнал эти знаменитые слова:
