Но самое страшное, что она так и не завершилась. Они и сами не знали, что уже мчались к новой трагедии, причем на полном ходу.
***
Серый так и прятался в кухне, когда они вернулись в кафе. Тахти тихонько постучал в дверь, и только после этого вспомнил, что стучать смысла не было. Серый сидел спиной к двери на перевернутом деревянном ящике. На полках толкались тарелки, кружки, коробки и корзины. Им словно было тесно на этих полках, они жались друг другу как соседи в коммуналке. Занавески на окне были приоткрыты, небо заглядывало в крохотное помещение своим мрачным серым глазом. Вот-вот разревется дождем.
Серый не почувствовал, что Тахти вошел. Он смотрел в окно, согбенный, сутулый, как воин-монах на вершине горы, повидавший слишком много. Тахти моргнул светом. Серый обернулся. Тахти улыбнулся ему, помахал рукой. Серый не улыбнулся в ответ.
На заваленном столе лежал потрепанный планшет из небеленого картона. Из-под обложки выглядывал край рисунка. Тахти указал на планшет:
* Ты рисуешь?
Серый кивнул, потом покачал головой.
* Немного. Капельку.
* Можно?
Серый сидел недвижно несколько секунд, но все же кивнул – без особой уверенности. В папке лежали карандашные рисунки. Предметы, здания, фрукты и овощи, тарелки и бутылки, книги и цветы. Некоторые – едва заметными, бледными линиями, только намеком. Другие – чернографитовым карандашом. Была пара, набросанных шариковой ручкой.
* Очень красиво, – Тахти соединил в кольцо указательный и большой пальцы – круто, мол. – Где ты учился рисовать?
* Я не учился.
Тахти прислонился к столу и стал листать рисунки еще раз, в обратном порядке. Серый смотрел на пол перед собой. Его волосы упали на лицо, практически его спрятав, а руки было видно. Руки его нервничали.
Тахти коснулся его плеча.
* Ты очень хорошо рисуешь.
* Я не умею рисовать, – Он встал и забрал у Тахти из рук папку, хотя Тахти еще не долистал до начала. Захлопнул ее, прижал к груди. – Спасибо.
* А еще рисунки есть?
* Да, немного. Не здесь.
* А можешь принести?
* Я… не знаю.
* Наверное, ты хочешь стать художником? – предположил Тахти.
Он смотрел на Тахти сквозь непомерно длинную челку, и его глаза были и грустные, и злые. Он ответил одной рукой, рваными, колкими жестами.
* Я не могу.
* Почему?
Он не ответил, только покачал головой. Тахти стоял перед ним, чуть оперевшись о стол, а он – посреди кухни, и они оба по-дурацки молчали. Тахти не знал, как реагировать. Серый отчего-то сердился, но Тахти не понимал, почему. Серый очень хотел стать художником. Но он не слышал и был уверен, что в институт его не возьмут. И еще у него не было денег. Но Тахти всего этого не знал.
* Красиво, – сказал, наконец, Тахти просто чтобы что-то сказать.
Серый кивнул, и Тахти вышел из кухни. Через приоткрытую дверь он видел, как Серый уносится к шкафу и сует папку с рисунками там за коробки.
***
Они прозвали Тахти Бродягой, потому что он забрел к ним невесть откуда, забрел, хотя никогда не должен был забрести. Это имя придумал Серый, и оно прижилось, хотя специально никто этого не планировал. Тем и опасны прозвища. Они настолько клейкие, что, однажды прилипнув, становятся второй кожей.
Серый всем придумывал имена, еще в интернате. Сати как-то спрашивал его, зачем. Оказалось, в мире жестов у всех были такие вот имена, больше похожие на прозвища. Искатель Ракушек. Волчий Клык. Черный Пьеро. Стиляга. Лунатик.
Серый.
Теперь у Тахти тоже было имя на языке жестов. Бродяга.
Сати все чаще видел в этом имени отражение себя. Бродяга. Бездомный. Тахти тоже был бродягой.
Кто из них не был?
Интонация Бродяги превращала каждую фразу в вопрос.
– Меня зовут Тахти? Я раньше жил в другой стране?
Как будто он не уверен в том, что говорит. И переспрашивает сам себя, чтобы уточнить.
Сати наблюдал, как Бродяга все чаще доставал свой фотоаппарат. Сначала он снимал очень осторожно, со страхом. Но никто не возражал, и камера в его руках появлялась все чаще. Он не просил позировать. Вообще ни о чем не просил. Тихонько доставал камеру, старую, довоенных времен. Протирал объектив изнанкой толстовки, сидел с ней в руках, притихший. Десять минут, полчаса – словно ждал разнос, словно был готов в любую секунду сорваться с места и убежать. Как напуганный дикий зверек.
Только потом, когда никто не обращал на камеру внимания, начинал снимать. Чаще всего только предметы, а людей – разве что со спины.
Конечно, он стал фоткать журавликов. Их вешали Сати и Серый. Хенна научила Серого делать этих журавликов, Серый научил Сати, а потом они весь вечер лазили по стремянке и подвешивали их под самым потолком, так, чтобы они не задевали лампочки.
Бродяга потянулся к журавлику и задел рукой лампочку.
– Ого, как они нагреваются?
Сати не всегда мог понять, спрашивает ли Бродяга о чем-то или просто говорит.
– Ага, было непросто развесить их так, чтобы они не касались журавликов.
– Их тут тысяча?
– Не знаю. Думаю, нет.
– Наверное, тысяча – это побольше?
– Наверное, да.
