В итоге Бродяга осмелел настолько, что улегся прямо на пол и стал фоткать лежа. Сати подошел к нему и заглянул прямо в объектив. Бродяга нажал на кнопку прежде, чем сообразил, что произошло.
– А где можно будет посмотреть фотографии?
Он убрал фотоаппарат от лица.
– Я скину их? – сказал он. – Можно на почту? Я их отдам, это само собой?
Вот поди разбери, о чем он вообще говорит.
***
В парке чувствовалась атмосфера заброшенности и отчуждения. Редкие лавочки с растрескавшейся, пооблетевшей краской. Волглые тропинки вместо дорожек. Кривенькие деревца и сухой бурелом. Через этот парк они срезали к общаге. Шли нога за ногу, курили.
На улице опять начинался дождь. Свет померк, тучи затянули небо до горизонта. Теперь Тахти понял, почему весь день лез на стену от боли. Еще утром он надел на колено медицинский бандаж, но он не помогал совершенно. Виной тому был дождь, всего лишь дождь. Менялась погода. Теперь так было каждый раз. А ведь раньше он любил дождь.
Рильке шел быстро. Кому охота мокнуть? Тахти еле успевал за ним. Каждый шаг – это целая история. Колено не сгибалось, от боли он кусал край шарфа. На нем был плащ, до колена, широкий как парус, и Тахти надеялся, что плащ хоть немного скрывал его надломанную походку.
– Идем чифанить? – спросил Рильке.
Его голос казался бесцветным на фоне ветра и серого неба. Воротник пальто он поднял до самых ушей. Тахти кивнул:
– Да, давай.
Обветшалые дворы-колодцы, облетевшая краска на стенах. Если отойти хоть немного с центральной улицы, то оказываешься в совершенно другом мире. Этот мир потрескался и пообтрепался, дома здесь разваливаются, куски старой лепнины катаются по мостовой как ракушки на побережье. Старые дома здесь хочется обнять, обхватить руками, чтобы они не рухнули.
В их крохотной комнате на пятом этаже стоит тугой, насыщенный полумрак. Под мебелью лежат тени цвета угля, глубокие как колодцы. Позвякивает на ветру рама, по ногам тянет солоноватым, зеленым сквозняком. Запах старого дерева смешивается с сырым ветром со стороны моря. Моря отсюда не видно, только стены домов и облетевшие кроны деревьев. И площадь с машинами и помойкой. Вот и весь пейзаж.
Рильке покопался в сумке, вытащил мятую упаковку фунчозы и порционный соевый соус. Откуда-то у Рильке оказались даже китайские бамбуковые палочки. Тахти наскреб по сусекам остатки пересохшего печенья.
– Почти пирушка, – сказал Рильке.
Тахти не понял, шутит он или нет. Он набирал в чайник воду. Фильтр давно засорился, и струйка текла еле-еле, только что не капала. Вода была невкусная, жесткая, с привкусом осадка. Из-под крана еще хуже, поэтому они пользовались вот этим фильтром, притворялись, что от него есть толк.
Размокшая фунчоза распространяла теплый, сладковатый запах. Без соевого соуса есть фунчозу практически нереально. Из-за присутствия этого запаха и отсутствия какого-то вкуса. Это как грызть размокший теплый мел. Тахти залил ее соусом. Фунчоза остыла моментально, чай почти моментально. Чай стоял в чашке белесый, мутный. На языке оставался привкус не то извести, не то ржавчины. Ржавчина с бергамотом. Rust grey.
– Вода здесь, конечно… – сказал Тахти своей кружке.
– Я тебе скажу, как это называется, – сказал Рильке.
– Как?
– "Забей и ешь".
Из окна в комнату затекал чистый северный свет. На лицо Рильке удачно падала светотень. За его спиной покачивался полумрак. Идеальный кадр на черно-белую пленку.
Главное достать фотоаппарат, убеждал Тахти сам себя. Просто достать и сделать кадр. Всего-навсего.
В коридоре было шумно. В коридоре всегда было шумно, но сейчас шум нарастал, словно к их двери двигалось небольшое подвыпившее войско. Войско вошло без стука. Они просто открыли дверь и ввалились внутрь.
Их было много, они заполнили собой всю спальню, шумные, говорливые, беспокойные. Они забирались на кровать с ногами, Олави лег и стал листать журнал, который принес с собой. Нона принесла с собой печенье, и минут через пять его не осталось, а Тахти заново кипятил воду для чая.
Юстас включил магнитолу, и стало еще шумнее. Они хозяйничали в их комнате, словно это был их дом. Рильке не обращал на это никакого внимания, а Тахти это казалось странным. Вот так брать чужие вещи. Он не был против, нет. Просто он….
А что он?
Они были дома. Каждый из них. В любой комнате, в любой ситуации. Все они. Кроме него.
Камера так и осталась в рюкзаке.
***
В тот вечер пошел снег, ложился огромными белыми хлопьями на город, и город становился чистым, белым. Словно стиралось все старое, и город забывал, становился сонным, чужим, незнакомым. Весной снег растает, и город начнет с чистого листа. Чего с него, города, возьмешь? Ему до лампочки, что между ними было.
